Semper fidelis

Объявление





Освобождение соратников из Азкабана прошло успешно, похоже, фортуна на стороне оборотней и тех, кто продолжает называть себя Пожирателями Смерти. Пока магическая общественность пытается прийти в себя, нужно спешить и делать следующий ход. Но никому пока не известно, каким он будет.

Внимание!
Форум находится в режиме низкой активности. Регистрация открыта для тех, кого устраивает свободный режим игры.


• Правила • Гостевая • Внешности
• Список персонажей • Сюжет
• Нужные персонажи
• Магический центр занятости
• Книга заклинаний

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Semper fidelis » Альтернатива » Перекрёсток


Перекрёсток

Сообщений 1 страница 7 из 7

1

Участники:
Tracey Davis & Rabastan Lestrange

Место действия:
Где-то в море: комната для свиданий с заключёнными в Азкабане
Кабинет Трейси Колет Дэвис, главврача госпиталя Святого Мунго

Время действия:
Январь-июль 2003 года

Описание: судьба удивительно азартна и любит менять местами жертв и их палачей. Теперь она – герой Второй магической войны, он – один из десятков заключённых, лишившихся всего. У неё есть сто причин и возможностей ему отомстить и всего одна – помочь. И она сомневается.

Предупреждения: это сиквел к Before we die, и мы не остановимся.

+1

2

За мои пять лет происходит очень многое. Кроме того, что я первая кидаюсь лечить вcех безнадежных и раненых, что я как безумная жертвую собой в самых тяжелых условиях, я ещё открываю лекарство от забвения и вывожу беспамятных Лонгботтомов из их плачевного состояния. И так впечатляю этим мировое сообщество, что мне выдают какую-то премию. Чуть погодя – должность заведующего отделением. И совсем недавно - удачно освободившееся место глав. врача Святого Мунго. Я становлюсь известна мировой общественности как герой войны, который лечил всех подряд в самых экстремальных ситуациях. Как изобретатель панацеи для Лонгботтомов. И как самый молодой глав. врач магической клиники. Вашу мать, какое-то время я даже чувствую себя немножко Гарри Поттером.
На самом деле, я так до сих пор и не знаю, насколько я всему этому рада. Но точно уверена, что если бы однажды Рабастан Лестрейндж не собрался умирать на глазах у старшего брата, а я бы не вышла в этот момент на улицу в другом конце города, ничего бы этого со мной не было. Я никогда не представляла раньше, насколько можно хотеть вылечить неизлечимого больного.
Им кажется, что я герой, а я просто поняла истинное значение фразы «нечего терять».

***

- Что ты сказала?
Моя помощница смотрит на меня огромными глазами, перепуганная резким тоном, и серьезно боится повторить хоть слово из всей своей речи. Она судорожно пытается понять, что именно могло мне не понравиться и кто в этом может быть виноват. И она так глупо выглядит в этот момент, что мне хочется отобрать этот её медицинский планшет, куда она записывает все, что видит вокруг себя, и пару раз похлопать этой штукой по её пухлым щекам.
Я не злая. И никогда не бью собственный персонал. Но она слишком долго отвечает на мой вопрос.
- Какую. Фамилию. Ты. Назвала.
Спокойно.
В моем кабинете становится слишком душно. В какой глубины кому она бы сейчас не впала на моих глазах от растерянности, минутой ранее она однозначно сказала Лестрейндж. Я не ошибаюсь, когда слышу эту фамилию. Я скорее хочу, чтобы она перечитала все свои записи, начиная с первой, собрала в кулак всю свою оставшуюся волю и подтвердила, что она не спутала этого заключенного с десятками других ему подобных. Такая идиотская ошибка может стоить мне слишком многого. И пока она что-то там мучительно соображает, у меня уже останавливается сердце. Она ещё немного медлит и затем говорит «Рабастан Лестрейндж, мэм». Она говорит «он третий день в лазарете». Дежурные тюремные колдомедики не справляются с набором всех его болезней и полузабытых травм прошлого и запрашивают специалиста Святого Мунго. Что-то там вызывает их серьезные опасения.
Она сказала серьезные, мать их, опасения.

Получение разрешения на посещение Азкабана много времени не занимает. Тем более, когда есть официальный запрос. Никого не удивляет, что я отправляюсь туда лично, да ещё по такому незначительному поводу, как болезненное состояние пожизненного заключенного. Они просто думают, что я продолжаю геройствовать. Наверное. Мне выдают инструкцию по безопасности, просят поставить подписи, проверяют мой чемодан с зельями и травами, проверяют карманы, задают вопросы – всё стандартно и всё немного извиняющимся тоном. Им, почему-то, неловко мешать мне просто зайти в тюрьму, когда мне заблагорассудится. И мое сосредоточенное лицо только укрепляет все эти их неудобства, тогда как на самом деле я думаю совершенно о другом. Они провожают меня взглядами, показывают дорогу в лазарет, знакомят с местным дежурным. Бледный мужчина лет тридцати, со смешными очками и глупой прической. Он здоровается, в лучших традициях британского гостеприимства предлагает мне какой-то чай в каком-то отдельном помещении. Я его почти не слушаю, в моей голове происходит что-то совсем другое. Кроме того, что я пятый год подряд собираюсь умереть в любой момент, я не видела его все эти пять лет. И кроме той странной недвигающейся магловской фотографии в энциклопедии ядов в моей квартире и моей жизни, так и оставшейся в его руках, между нами не осталось ничего. Разве что тот факт, что он не убил нас обоих, когда у него была такая возможность. Но я сделала для нас то же самое немногим ранее, когда вытаскивала с того света его угасающее сознание. Так что это не считается. Это один-один.
- Давайте сразу к делу, мистер.. – абсолютно без разницы, мистер кто будет провожать меня до моего пациента. Я прерываю его на каком-то бесконечном рассказе о том, что у них нет должного инвентаря и лекарств, и что Министерство в очередной раз отказывает им в дополнительном финансировании по каким-то нелепым причинам. И что наверняка я со своим положением могла бы посодействовать им и оказать какую-то помощь. Например, я могла бы отправить им половину инвентаря своей больницы. Или хотя бы встретиться с Министром Магии и пригласить его посетить этот лазарет лично. Разумеется, я могла бы. Я могу всё что угодно, почему нет. Мне всё равно. Если он считает мой визит несказанной удачей и шансом круто перевернуть жизнь этого места – кто я такая, чтобы рушить его иллюзии.
Мы заходим в тюремный лазарет, который представляет собой вытянутый в длину зал с прикованными к некоторым койкам заключенными. Эти койки разделены между собой плотными ширмами, с наложенными на них звуконепроницаемыми заклятиями, дабы предотвратить всякое общение между больными. Мы проходим в самый конец этого зала, так что я получаю счастливую возможность по дороге рассмотреть лица и состояния других заключенных. Некоторые смотрят на меня с жадным интересом, другим плевать на меня ещё больше, чем мне на них. Где-то здесь же стоят авроры и реагируют на мое появление крайне холодно. Я знаю этот взгляд, они все обычно думают, что таким, как они можно спокойно давать умирать от их собственных болезней. Прямо в их камерах. Меньше живых преступников – меньше проблем.
А мы подходим к его кровати.

Я останавливаюсь за пару шагов и напряженно вглядываюсь в его лицо. Он не торопится поднимать глаза мне на встречу. Я вижу эту чудовищную болезненность, вижу темные круги под глазами и ослабленные запястья в железных кандалах. Сильно отросшие спутанные волосы, впалые щёки, выпирающие ключицы. Я рассматриваю каждый миллиметр не прикрытой одеждой и тонким одеялом кожи и совсем не понимаю, что я испытываю по этому поводу.
Мне бы его ненавидеть. За ту ночь, когда он собирался оставить этот свет, за мою отданную ему просто так жизнь, за год в плену, за деревянный, мать его, амбар, за каждое звено цепи на моих ногах. За фотографию, за весь этот выпитый виски на Рождество 1997, за все его фразы в мой адрес и отдельно – за его весьма эффектный уход в ночь битвы за Хогвартс. Но вместо этого испытывать бешеное сожаление и даже.. скучать? По тем же самым причинам.

Я стараюсь не выражать эмоций.
- Рабастан.
Интересно, насколько сильно он ненавидит меня за эту тюрьму.
- Я собираюсь тебя осмотреть.
Интересно, насколько сильно он жалеет о решении, принятом когда-то на берегу моря.
Он смотрел тогда в мои глаза.

А рядом с нами всё ещё стоит мистер Смешная Прическа. И продолжает непрерывно вещать, перечисляя мне симптомы, предполагаемые диагнозы, все, что они ему давали и чем заклинали. Он описывает мне каждый шрам на его теле так, как будто я не видела все их лично. Про пару из них уверенно предполагает, что их заживлял какой-то дилетант, ибо сделано все слишком спешно и неаккуратно. Я не трачу время на этого человека, чтобы объяснить, что у «дилетанта» кроме грязных простыней и своей волшебной палочки ничего больше не было. Что дилетант собирался умереть однажды вместе с этим заключенным, и на самом деле собирается по сей день. Что дилетант стоит перед ним и просто ждет, когда впечатляюще длинная история болезни Лейстренджа закончит выпадать из его уст и вселенная оставит её в тишине осматривать тело этого больного. Снова.

[STA]storm[/STA]
[AVA]http://s8.uploads.ru/is7T4.jpg[/AVA]

+1

3

Холодно.
Холод стелется по шершавым плитам пола и беспрепятственно вползает в щели среди кладки там, где с залива задувает с утра до вечера сырой и промозглый ветер и бьют брызги косого, с градом, ливня и бешено ревущих волн. Он подкрадывается медленно и практически ласково, то опаляя ладони, по неосторожности дотронувшиеся до поросших мохнатым мхом влажных камней, то сворачиваясь клубком под тощей подушкой, и потихоньку заполняет всё свободное пространство. Поначалу Раба ещё борется с ним, меряя шагами свою тесную камеру с единственной бойницей и черпая недостающие силы из гнева, горечи и желания отомстить кому-то неведомому, но это всё равно что убивать гидру с тысячей пастей. Дни идут, одинаковые и тоскливые, и вкус огневиски, выпитого на Рождество, истаивает на губах, а воспоминания о свободе, азарте и двадцатилетней девчонке в кандалах, согревавшие его, постепенно угасают, как если бы их поглотили ушедшие из Азкабана дементоры. Он перестаёт переругиваться с другими заключёнными и дразнить охранников на посту дерзкими и наглыми выходками и всё чаще не шевелясь коротает часы на неудобной койке в углу, обняв подтянутые к груди колени и целиком погрузившись в себя. Перестаёт отжиматься и колотить набитый кое-где торчащими соломой и перьями тюфяк: если раньше упражнения были для него отдушиной, поддерживающей его тлеющую ярость на нужном градусе, то уже много недель они приносят Рабастану лишь боль. Кости, раздробленные и срощенные снова, и изработавшиеся мышцы и сухожилия отзываются ею на каждое резкое или агрессивное движение, - а ещё усталостью, давящей не меньше сводов, - и он вскоре отказывается от идеи заставить себя жить насильно. Будь что будет. Рабастан отворачивается к стене, укутываясь с головой тонким, кое-где протёршимся одеялом и стараясь лежать как можно спокойнее, не отвлекаясь понапрасну на лихорадочную дрожь и обрастая коркой льда, как панцирь заслоняющей от всех.
По-настоящему в последний раз ему было тепло пять лет назад.
В конце концов они, должно быть, замечают что-то неладное, третий день подряд обнаруживая его помятые миски со скудной остывшей едой и водой неприкосновенными, но действовать начинают лишь когда находят его самого в крови. С этого момента их коридор превращается в место преступления: в нём надрываются оторванные от своих тюремных дел закоренелые убийцы и воры, топают ботинки и шуршат мантии, а воздух потрескивает от обилия диагностирующих чар. Рабастана вышвыривают со скрипучей лежанки в ужасающе мёрзлый мир и, пока он оцепенело сидит в пустой комнате на голом табурете, с недоумением рассматривая свой окровавленный рукав, они ищут предмет, которым он ухитрился нанести себе эту рану. Он? Рану? Ему становится смешно. Он спал минувшие несколько дней и видел Хогвартс, дом и своего гнедого коня, нетерпеливо фыркающего и встряхивающего гривой, пока он вырезал дудочку из речного камыша с помощью перочинного ножа, а они говорят – нанёс себе рану. До этого злополучного утра он и не знал, что шрамы, полученные в 20 лет, могут разойтись в 50… дьявол побери, да он, кажется, вообще не знал, что у него есть шрам на правом плече, пока тот не проявился, заляпав всё вокруг кровью и создав в его теле ещё одно отверстие для проникновения холода, как если бы это была дыра от пули.
Он как-то думал, что холоднее уже некуда, но ошибался.
В итоге, наверное, его надзиратели тоже понимают, что у него нет ни тайника, чтобы там могло поместиться что-то достаточно острое, ни сил эту вещь как следует применить, и отправляют Рабастана в подвальный лазарет ниже уровня стонущего над островом шторма. Кровать здесь хоть чуточку мягче, чем жёсткая конструкция в его личных апартаментах на верхних этажах, а одеяло – потолще, да и окон нет, так что заунывный свистящий плач бурана больше не терзает Лестрейнджу уши и не ворошит память. Ему выдают чистую и сухую одежду и вдоволь горячей воды, поят Перечным зельем и бульоном, вливая их в рот едва ли не при вмешательстве мракоборцев из конвойного отряда, и на какое-то мгновение он даже капельку оттаивает - но только внутри. Руки Рабастана остаются всё такими же ледяными, будто их нарочно окунули в глубокий сугроб, и он всегда вздрагивает, если невзначай задевает ими осунувшееся побледневшее лицо или участки пылающей кожи под больничной робой. Всё это очень серьёзно – он нередко слышит, как дежурные шепчутся у его постели, полагая, что он спит. Они сказали – чёрти что с этим проклятым Лестрейнджем. Они сказали – лучше было бы вызвать специалиста из Святого Мунго. Им надо оформить запрос.
Он знает, кто приедет сюда, задолго до того как это происходит.
Она идёт мимо убогих деревянных коек в стерильном прямоугольном зале, освещённом канделябром и масляными лампами, и Рабастан знает, что это она, хотя его глаза закрыты, а кровать замкнута в оболочку звуконепроницаемых чар, надёжно уберегающих их от криков друг друга. Ему нет необходимости прислушиваться к её торопливым шагам по расшатанному кафелю, или дыханию, прерывающемуся от сдерживаемого беспокойства, или к инструкциям экскурсовода, чуть ли не бегом поспевающего за ней, не нужно читать то, что аккуратно написано на именной бирке. Дело в запахе, просочившемся сюда с ней: для многих замурованных тут смерть – это пожелтевший бинт и марля, пропитанная чем-то едким и присыхающая к телу, мерзкие настойки и мази, которые въедаются в кожу. Для него – голос, утверждающий, что всё будет хорошо, и аромат духов «Pin gracieuse». Она вновь растолкует ему - всем им, - что он обязан умереть, а затем отречётся от своих собственных слов и станет обещать, что они, тоже все, победят недуг, а затем что-то сломается, без предупреждения и окончательно, и ни один из них уже никогда не возвратится к тому, чем был прежде. Он даже не хочет спрашивать себя о том, стоило ли её спешное прибытие в сердце Северного моря всего этого – той паники, которую она, разумеется, испытала, и устроенного переполоха, его крови на рубашке и под ней и того, чтобы привести себя на край могилы. Опять.
Потому что ответ для него может быть просто «да».

- Рабастан.
Дэвис. Моя никто.

Он открывает глаза и медленно, словно это тоже способно причинить ему боль, переводит взгляд с белоснежного потолка на неё, замершую рядом. На узкую тумбочку со стаканом обыкновенной воды. На ширмы, отгораживающие его от тех, кому повезло меньше. На медбрата, размеренно и монотонно вещающего о том, что мистер Лестрейндж – один из самых отъявленных и жестоких негодяев во всей магической Англии, что его тело может служить для всех медицинским пособием и что они склонны подозревать его в попытке самоубийства. Утомлённо моргает и садится, свесив с койки босые ноги, а руки, скованные лёгкой, но прочной цепью в два хэнда длиной без замка, положив на колени, ссутулившись и незаметно поёживаясь от утренней свежести. Пару секунд спустя она начнёт процедуру и быстро поймёт, что проблема вовсе не в старых травмах или непрофессиональном лечении. И тогда, тогда ей останется задать ему один вопрос, объемлющий всё, что с ними случилось: почему?.. Почему я? почему ты? мы оба – пять лет назад, сейчас? почему вечно всё происходит именно так? Десятки «почему», не имеющих объяснения, за которыми Рабастан изо всех сил попробует не расслышать «за что?..»
- Не припоминаю, - произносит он, пристально смотря на настырного сопровождающего, и из горла вырывается звук, больше похожий на скрежет несмазанного или заклинившего колеса, как будто заржавевший в казематах Азкабана, - чтоб она и тебя приглашала полюбоваться мной. Тот ретируется, вспыхнув и возмущённо бормоча что-то, за свой широкий письменный стол весь в историях болезней, а Рабастан вглядывается в неё, никак не облегчая ей работу и не распуская шнуровку на серой рубахе. Ей придётся самой, так же как он сам выживал одинокие пять лет.

- Валяй, - тихо говорит он.
Ничто не меняется. Даже слова.

Свернутый текст

«Pin gracieuse» = Изящная сосна.

Отредактировано Rabastan Lestrange (2016-01-26 21:52:59)

+1

4

Он открывает глаза мучительно медленно, как будто у него на это ещё пять лет бессмысленного заключения. Он переводит взгляд с потолка – на меня и, не особо на мне задерживаясь, обводит взглядом стакан рядом с собой, что-то ещё, как будто мы все – этот медбрат, звуконепроницаемая ширма в полуметре от него, вода за стеклянными гранями стакана – самые стандартные декорации его тюремного заточения. Он выглядит плохо – насколько плохо может выглядеть больной заключенный, проведший в одиночной маленькой камере пять лет, и собирающийся свести счеты с жизнью – в который раз – прямо на моих глазах. Но, не смотря на все это – едва ли ему удастся выглядеть хуже, чем в ночь нашего знакомства. Чтобы довести себя до той стадии нужно гораздо больше усилий. Он это знает.
Смешная Прическа, наконец-то, делает достаточно большую паузу в своей речи, чтобы я могла распознать в повисшей тишине конец этой бесконечной истории увечий и травм. А Рабастан садится – все так же медленно воспроизводя этому миру каждый свой жест, свешивает с деревянной койки босые ступни и одной чрезвычайно хриплой фразой заставляет моего сопровождающего стремительно покинуть сцену действия. Наверное, быть убедительным с пары слов – это что-то из воспитания. Или из неколебимой уверенности в себе, которая не стирается из такого характера даже промозглыми ветрами северного моря. Или просто из желания остаться один на один с той, которая буквально провожала его глазами в это очередное заточение его жизни. Может быть, он захочет свести счеты не с жизнью – со мной?
Я не раздумываю – я пока не в состоянии. В моей голове вообще нет места воспоминаниям о его голосе, таком, каким он был «до». О его развязных интонациях и бесцеремонных жестах, о глазах, встречающих взгляд иногда с прищуром. Об отборных словечках, которые он повторяет даже спустя пять невероятно долгих лет одиночества. Всё это задатки отличных сюжетов для моих ночных кошмаров и пьяных внутривенных бредней, развязывающихся в сознании с излишними процентами алкоголя в моей крови. Вчера это все было вечно-слишком-живым воспоминанием. Но сегодня он снова умудрился найти способ убить нас обоих, и вряд ли я смогу допустить какую-то другую мысль в свое сознание, пока лично не проверю каждую доступную мне на этом теле царапину.
Он не двигается, явно бравируя своим бездействием и вынуждая меня что-то делать самой. Любому другому пациенту я бы сказала «снимайте рубашку». Я бы из принципа не стала шевелить ни одной частью своего тела, пока он бы вот так молча смотрел на меня из-под тяжёлых бровей. Но к нему я подхожу сама. Я кладу чемодан со своими зельями и свитками рядом с ним на его койку и подхожу совсем близко. Я тяну за шнуровку рубашки едва дрожащими пальцами – медленно, не отрывая взгляда от замученных глаз. У врачей не должны дрожать пальцы. Но мои руки все ещё содержат в себе слишком многое из нашего общего прошлого, чтобы оставаться сейчас спокойными. Я ослабляю стянутую ткань  – жест почти интимный, если бы не окружающая нас обстановка и мои долбанные обязанности. А дальше руками спускаю рубашку с плеч вниз, проводя по его коже ладонями, и опускаю её куда-то к скованным цепями рукам, лишая его последней возможности двигаться. И мне бы понравилась эта его новая беспомощность, если бы я могла о ней задуматься. Если бы я могла не прощупывать осторожно сначала пальцами, потом палочкой его открывшиеся шрамы, большую часть из которых я уже знаю – хорошо знаю. Большую часть я видела пять лет назад – и да, мой излишне болтливый сопровождающий был слишком прав на мой счет. Сейчас я бы сделала всё намного аккуратнее.
– Здесь больно? – я надавливаю на одно из некогда сломанных ребер, перебираюсь пальцами на следующее. - Здесь? – после ещё пары таких «здесь?», спускающихся все ниже, беру запястье и просчитываю слабую пульсацию. - Что ты делал, когда это случилось? – они сказали – возможно была попытка самоубийства. Едва ли он подтвердит эту версию, но было бы здорово услышать это от него. - Есть навязчивые мысли?.. - ну и да: - можешь меня описать? – ответ на последний вопрос мне совершенно не нужен, но ведь ничего не меняется, верно? Даже слова?
Всё это выглядит как обратная сторона моего прошлого заточения. Какое-то издевательское зеркальное отражение, и я была бы рада заявить, что нахожусь сейчас на выигрышной стороне. На стороне тех, кто на этот раз раздает кандалы пленным и может позволить себе пронести заключенному, скажем, флягу с водой в его камеру. Но если считать выигрышем, например, свободу - то смешно думать, что она у меня осталась. Я всё проиграла ему уже давно.
Я продолжаю исследовать его тело всеми доступными моему сознанию способами, проверяю всё, что сказал мне тот, чьего имени я даже не пыталась запомнить. В какой-то момент я замираю на полужесте и, кажется, пропускаю в свою голову первую спокойную за сегодня мысль. Все эти увечья – это всё крайне здорово, и действительно могло бы стать отличным пособием для младших стажеров. Но от этого совершенно точно не умирают. Я медлю, закладывая пару едва заметных складок на своей переносице обрушившимся на меня подозрениями, и внимательно разглядываю пол где-то в стороне от нас обоих.
К моменту своего появления здесь я была готова ко всему. Ко всем видам болезней, существующих и до сих пор не известных, я готова была провести здесь ещё одну полную паники ночь, просто словами уговаривая его остаться живым.
Но.
– Дело не в открывшемся кровотечении, верно? – говорить тихо вовсе не обязательно, когда вокруг нас несколько слоев звуконепроницаемых заклинаний. Но говорить громче, находясь в сорока сантиметрах от него, тоже нет никакой необходимости. Так же как ему нет необходимости что-либо отвечать. Мне - повторять всю процедуру ещё раз, хотя это именно то, что я бы хотела сделать на самом деле. Смысл резко теряет сразу всё. Я встречаю какой-то новый уровень отчаянья, хотя я искренне считала, что давно уже прошла через все возможные стадии этого чувства.
– Я думаю, – снова поднимаю на него глаза и говорю тем голосом, который обычно доносит диагнозы до больных. Ровным и безразличным. Просто констатирующим что-то более-менее важное. - Ты здесь умрешь, – говоря «здесь» я имею в виду именно эту койку и именно этот промежуток времени. Вот только мне неведомо, насколько он мал. И, кажется, что-то такое я уже говорила. Не ему – его старшему брату и всем, кто был тогда с нами в комнате.
– Нашел, наконец-то, способ, – и выбрал, наконец-то, время. Теперь я говорю зло. Если бы у этой сцены не было свидетелей, я бы захотела снести что-нибудь с тумбочки рядом с его кроватью. Может быть, захотела бы дать ему пощечину. А может ничего из этого, я могла бы точно так же, как и сейчас, отойти на пару шагов в сторону и запустить ладонь в волосы, не глядя на своего самого отчаянного за всю историю пациента. Ничего, кроме тысячных «какого черта» в моей голове сейчас больше нет. Какого черта это происходит, и какого черта я опять что-то проигрываю. Ему.

[STA]storm[/STA]
[AVA]http://s8.uploads.ru/is7T4.jpg[/AVA]

+1

5

Всё во мне беснуется и кричит, всё во мне настаивает: стреляй.
Ты была одной из нуля причин, по которым мог я зайти за край,
По которым мог пересечь межу и на шею молча надеть петлю.
Если этого я тебе не скажу, то не значит, что тебя не люблю. (с)

Он упускает из виду то, что у неё развязаны руки.
Это момент, который так легко прозевать, если снова сидишь на чём-то жёстком напротив неё и снова незаметно, как-то украдкой всматриваешься в её лицо, стараясь угадать, о чём она размышляет сегодня, и упорно делая вид, что это – последнее, что тебе любопытно. Если вновь оказываешься выше ростом, заставляя её поднимать глаза, чтоб увидеть твои собственные – даже сидя на постели, потому что койка сконструирована так, что с неё удобно перекладывать тела на узкий операционный стол – или стол в местном морге – без помощи палочки. Если цепи, которыми скован, два литых браслета без единого отверстия или защёлки, замкнутые на стандартное заклинание, уже не натирают запястья и почти невесомы по сравнению с кандалами в подвальном министерском зале суда, где проходило слушание дела. Если весь её вид, вся её поза и любой совершаемый ею жест выражают такую же неуверенность, такой же страх, прячущийся за напускной решительностью, и то же самое отчаяние, что и пять с лишним лет назад, в дни, когда здоровье, да и сама жизнь регулировались для неё тем, как хорошо подвешен её язык. Так просто вообразить, что ты – не она – владеешь ситуацией, что она приехала, потому что ты этого захотел, и что будет приезжать и впредь, столько раз, сколько именно тебе приспичит умереть в своей клетке на башенном уровне. Он уже практически готов к тому, чтобы открыть рот и проверить оболочку из сухого профессионализма и формальности, которой она себя так тщательно окружила, на прочность, когда она вдруг делает то, чего определённо раньше не делала, пока он был в сознании.
И выясняется, что уязвима не она и не он – они оба.
Она становится близко, так умопомрачительно близко, как никогда прежде не была, её пальцы берутся за шнуровку рубашки, в два счёта ослабляют её, и Рабастан каменеет в то мгновение, когда они несмело дотрагиваются до его обнажённых сгорбленных плеч. Больше не холодно: кожа под её ладонями горит, как сжигаемая лихорадкой, и под ней по венам растекается тот же пьяный температурный жар, льющийся волной от загривка вплоть до босых ступней. Он желал этого, но не этого ожидал. Ей стоит взять лишь на пару-тройку дюймов выше, как в ту далёкую рождественскую ночь – и пальцы привычно и безопасно зароются в его волосы, сместиться чуть левее – и они прикоснутся к челюсти, нащупав под щетиной рубец от детского шрама. Но она ведёт вовсе не выше – вниз, минуя серый бинт над правым предплечьем и как по лестнице шагая по выпирающим рёбрам, и Рабастан забывает, как думать, анализировать и даже дышать, сжимая руки в кулаки, побелевшие от внутреннего напряжения. - Да, - произносит он, почти не вздрогнув, когда её ладонь ложится на сердце, провалившееся куда-то, и, словно выпав из реальности, повторяет это низкое хриплое «да», лишённое смысла, на все вопросы, которые она пытается задать. С каждым разом он нагибается немного ниже к ней, застывшей перед ним, ниже и ниже, пока его губы практически не задевают её ухо, прядь, выбившаяся из причёски, растрепавшейся от сырого бриза, не начинает щекотать нос, а на шее не оседает тепло её неровного дыхания. Запах проникает в ноздри, кровь в висках гудит и гулко ухает, как молот, бьющий по наковальне, монотонно и до разлетающихся вокруг искр, так что на миг он прекращает понимать, что она старается выяснить, и реагирует невпопад. Рабастан чувствует на себе – да что там, на них обоих – взгляд от конторки медбрата у двери, настороженный и уязвлённый, недобрый – и чему-то ухмыляется краем рта, прикрыв глаза. Он мог бы вот так провести вечность, не то что час или два, и в один мимолётный момент даже кажется, что всё случится по его.
А потом она отстраняется.
- Нет, - медленно, сквозь зубы негромко соглашается он, беря себя в руки и оставаясь бесстрастным, не мешая ей отодвинуться и, отвернувшись, самой до конца осознать эту неприятную истину, хотя он меньше всего на свете предпочёл бы теперь разбираться, в чём же дело. – Не в нём. Состояние, похожее на бред, охвативший наяву, по чуть-чуть отпускает: окружающий мир обретает чёткость и постепенно остывает, он ощущает опустошённость, как будто пробежал не одну милю, и хотя дрожь утихает, он рад, что продолжает сидеть на устойчивой поверхности. Рабастан понятия не имеет сейчас, что она надеется услышать и что он может ответить ей. Что вообще отвечают в подобных обстоятельствах? И есть ли люди, которые прожили с Долгом жизни друг другу столько же, сколько протянули они? «Мне надоело, дорогая»? «Я устал гнить в этой грёбаной тюрьме чуть ли не всю свою взрослую жизнь»? «Устал ждать, пока опять войдут в моду поцелуи дементора»? «Устал жить взаперти»? «Устал жить, годами не видя ту, кого спас от себя же»? Или покороче – «устал жить»? Откуда, чёрт возьми, он знает, какая из тысячи причин в их судьбах привела к внезапному возникновению этой обоюдной болезненной и нерасторжимой связи и каким образом с ней необходимо бороться, если в принципе – необходимо? У неё океан претензий и упрёков, звучащих всё более обвиняюще, но за время, проведённое тут, у него давно накопились свои – резче, грубее и злее, интуитивно бьющие туда, где будет больнее, но он, разумеется, справится. Он ведь Лестрейндж. Причинять боль у него в крови.
Даже если это означает – причинять боль себе.
- Я думаю, - передразнивает он, сцепляя пальцы в замок на коленях и принимая предложенный ею тон – отрешённый, равнодушный, из которого выветрились все следы эмоций и переживаний, прорывавшихся в голосе раньше, пока она его осматривала. – Зависит от тебя. Помнится, когда-то ты прилагала больше, куда больше усилий. Что, запал иссяк? А может, ты рассчитывала, что это займёт всего лишь несколько минут и ты спокойно вернёшься к своим делам? Их у тебя наверное много? Бывший Пожиратель не вписывается отныне в твою карьеру? – глубоко, где-то на изнанке, вскрываются раны – другие, невидимые ни опытному наблюдателю, ни мощнейшим чарам, и из них сочатся желчь и яд. – Главный целитель. Герой войны. – Она просила описать её? - Какая же ты обычная, Дэвис.

На миг кажется: она ударит.

Отредактировано Rabastan Lestrange (2016-08-02 12:44:28)

+1

6

Секунда – и в этой импровизированной палате вспыхивает сразу все, что когда-либо происходило между нами. Каждая обида, каждое непроизнесенное слово, каждый незавершенный жест, не доведённое до конца прикосновение. Моя ненависть в этот момент не ограничивается взглядом, который я просто не могу оторвать от его темных глаз. Я внимательно выслушиваю все, что он говорит, я смотрю в это лицо, которое даже не рассчитывала увидеть в ближайшее время, и мне абсолютно искренне, серьезно и без каких-либо зазрений совести хочется уничтожить каждый миллиметр его гребанной черепной коробки. Я лучший в этой стране колдомедик, который действительно мог бы совершить убийство этим вечером и найти в этом наивысшее наслаждение. На какие-то доли секунды. Но я просто стою напротив него и с каждым новым словом, произнесённым им с характерным болезненным хрипом, у меня все больше темнеет в глазах.
Черт возьми, мне казалось, что я готова к чему угодно. К любым, мать их, чувствам и эмоциям. К ненависти за пять лет тюрьмы, к сожалению, к тупому безразличию или даже полному помешательству. Но вашу мать, он назвал меня обычной? Меня?
– Какой же ты мудак, Рабастан, – я едва успеваю перевести дыхание, чтобы не начать кричать и не устроить скандал на тему своей обычности и занятости прямо посреди тюремного лазарета. Очевидно, слухи в этом мире не останавливаются даже доходя до, казалось бы, непроницаемых стен Азкабана, и он знает все. Или думает, что знает все. Во всяком случае, он только что произнес слова «герой войны» и «главный целитель». И это самое последнее, что я ожидала здесь встретить, и самое первое, что действительно могло заставить меня обнажить все мои натянутые нервы. Настолько, что мне катастрофически хочется свернуть ему шею без помощи магии. Что он о себе возомнил?
– Да, у меня куча дел, просто невероятно много. Черт возьми, ты даже представить себе не можешь, сколько. И ты совершенно прав, больные Пожиратели - обычно - стоят в самом конце этого списка, тогда как у меня есть задачи поважнее и уж точно намного полезнее, – я ещё раз перевожу дыхание даже не замечая, как снова приближаюсь к нему на пару шагов и, честное слово, с трудом сдерживаюсь, чтобы не повысить голос и не начать жестикулировать, абсолютно безошибочно выдавая происходящее между нами Смешной Прическе. - Но вместо всего этого я стою здесь с тобой просто потому, что ты опять собрался умереть, – чувство глобальной несправедливости поглощает меня без остатка. - Опять, Рабастан, – и мне по-прежнему не хватает воздуха, чтобы говорить спокойно. По какому-то чудовищному стечению обстоятельств, мы снова находимся вдвоем и единственное, что разделяет нас – это холодная и безучастная цепь, сковывающая его руки. Он все ещё смотрит на меня сверху вниз и умудряется попасть точно в цель каждым словом, он снова считает себя и ведет так, как будто это он хозяин положения, и от его решения зависит моя дальнейшая судьба. И что самое обидное, в этом всем действительно есть доля правды.
– Я могла бы быть обычной. Я была бы самой обычной в этом мире, – и это правда. Слова "если бы не ты" так и не вырываются наружу, хотя это тоже чистая правда. Наверное, сейчас самое время уйти, эффектно хлопнув дверью, или залепить ему громкую пощечину. Но, к сожалению, это не имеет совершенно никакого смысла, пока один из нас прикован к койке литыми браслетами. Пока он не может встать и попробовать ударить меня в ответ, или выкинуть ещё что-нибудь. В стиле Лестренджей. Наверное, тогда мне бы следовало испугаться. Он ведь предупреждал, что его не стоит провоцировать. 
В этот момент наш медбрат, очевидно, оказывается не полным идиотом, и все-таки замечает, что в этом осмотре что-то идет не так. Он аккуратно выдвигается из-за своего стола, осторожно произнося что-то вроде «мисс, вам помочь?» и останавливается где-то на полпути, напряженно всматриваясь в мое лицо.
- Все в порядке. Мне нужно ещё пару минут, – я вроде бы даже бросаю ему подобие улыбки, но не особо задерживаю на нем взгляд, спешно возвращаясь к своему чемодану с зельями. Смешная Прическа мнется на одном месте ещё какое-то время, явно что-то решая или взвешивая в своей голове, но, в конце концов, удаляется обратно на свое место. И пока он совершает эти нехитрые манипуляции, я неожиданно для себя самой, резко и бесповоротно понимаю, что именно собираюсь делать.
– Я не дам тебе так легко умереть, – в этот момент я искренне верю, что в этот раз у меня тоже все получится. Что я буду вытаскивать его с того света столько раз, сколько потребуется, даже если ради этого мне придется переехать в чертов Азкабан и подружиться с дементорами. Я сделаю все, чтобы усложнить ему эту жизнь и ещё несколько следующих. Я, как он верно заметил, герой войны и главный целитель Магический Британии. Если он считает, что мне так здорово жилось все эти пять лет и я вполне счастлива со всеми своими регалиями, то пусть наслаждается. Каждым. Моим. Движением. Я снова берусь за свою волшебную палочку, и одновременно пытаюсь найти что-нибудь подходящее в своем чемодане. И почти также лихорадочно, как в ту первую ночь, пытаюсь вспомнить и придумать что-нибудь действительно стоящее наших двух жизней.

[STA]storm[/STA]
[AVA]http://s8.uploads.ru/is7T4.jpg[/AVA]

0

7

Рабастан готов ко многим вещам – к тому, что она начнет орать на него, как тогда, когда он запер её в амбаре на цепи, как фенрировых волков, с охапкой колкого сена вместо матраса и плошкой родниковой воды в качестве благодарности за спасённую шкуру. Что не преминет воспользоваться тем, что теперь на поводке – он, и залепит пощёчину, или в сердцах разобьёт об его голову графин с лимонадом, стоящий на конторке коменданта и ловящий жадные и презрительные взгляды с коек измождённых заключённых. В конце концов, не для того ли он осмелился затеять всё это – чтобы увидеть её, единственного человека в Англии, оскорблявшего его будучи беспомощным, в то время как у него в руке была палочка, а за спиной - старший брат и ещё с десяток Пожирателей из списка разыскиваемых? Но она ударяет отнюдь не кулаком – словами, и они, проникая, вонзаются куда глубже лезвия ножа, и даже от них в нём просыпаются азарт и странная, неуместная для того, кто годами замурован в каменной клетке в море весёлая, пьяная, злая и бесшабашная радость. Она бесследно исчезла из его жизни, проведя пять сытых спокойных лет за получением орденов и построением карьеры, а сейчас явилась в его вымороженный застывший мир клясться, что вытащит его, и он практически ненавидит её за то, что ему хочется верить ей. И, аккуратно, чтобы это не заметил наблюдающий, сжав в кулаке ворот её халата, наброшенного на плечи, Рабастан по сантиметру вынуждает её наклониться вплотную к нему и, смотря в глаза, едва не прислоняясь пылающим лбом к её, шепчет только одно:
– Докажи.

Он не ждёт никаких последствий, не ждёт ничего, помимо тех пахнущих полынью и бузиной настоев и мазей, которыми она щедро пичкает его, заставив выпить не меньше кварты и пройдясь пальцами по каждому шраму на некогда смуглой коже. Но прежде чем уйти из лазарета, она долго беседует о чём-то с их нелепым надзирателем и с командиром конвоя, и хотя звуки увязают в чарах, окружающих его кровать, выражения их лиц отчётливо передают всё неодобрение, которое они испытывают, общаясь с ней. Рабастан гадает, что она могла предложить им, и эти мысли занимают его на пару однообразно тянущихся дней, заполненных бульоном и сном, больше похожим на топкий морок, и изредка – пинками по ножкам койки от скучающих охранников. Но, пожалуй, ничто в мире не способно подготовить его к распорядителю, возвышающемуся над ним со стопкой одежды и флаконом оборотного, и ветру, бьющему в лицо и вышибающему воздух из лёгких, когда его, скованного, выводят в квадратный внутренний двор. На этот раз он ждёт чего угодно – драки или досрочной казни на голой брусчатке под летящим снегом с острыми кусочками льда, но не приказа «активируй» и не моментального перемещения в светлый, чистый и в этот час – полупустой общий зал Святого Мунго. Мракоборец позади него тихо, но чувствительно подталкивает его, вставшего столбом и с интересом пялящегося на привет-ведьму, в ноющую после двух недель, проведённых в постели, поясницу и провожает прямиком к кабинету главврача.
– Дэвис?..

– Не понимаю, почему мне обязательно нужно пить эту дрянь, – жалуется он спустя полчаса, уже отданный аврорами ей и удобно рассевшийся на краю её письменного стола, где на значительной части фото, прикреплённых скрепками к папкам, изображён он сам. – Меня ужасно напрягает это брюхо, взгляни на него, нет, только погляди, – Раба раздражённо кивает на тело приятного толстяка лет пятидесяти, которое ему приходится носить. – А что если я останусь таким? Я тут уже сто лет, почему зелье до сих пор действует? Вдруг мой нос... О! Внутренности свиваются в узел, нос, как и прочие части тела, стремительно возвращается к привычному состоянию, и Рабастан широко и удовлетворённо улыбается тому, что отражает зеркало, – двум метрам костей и мышц, кое-где заросшим бородой и растрёпанными волосами. Престарелая волшебница в пурпурной мантии на колдографии вскрикивает и, полузадушенно причитая о чём-то, бочком продвигается к краю полированной рамки. – А ну утихни, – шикнув на неё, он заговорщицки подмигивает не такой престарелой и трусливой Дэвис.
– Ну что, чем займёмся?

+1


Вы здесь » Semper fidelis » Альтернатива » Перекрёсток


Рейтинг форумов | Создать форум бесплатно © 2007–2017 «QuadroSystems» LLC