Semper fidelis

Объявление





Освобождение соратников из Азкабана прошло успешно, похоже, фортуна на стороне оборотней и тех, кто продолжает называть себя Пожирателями Смерти. Пока магическая общественность пытается прийти в себя, нужно спешить и делать следующий ход. Но никому пока не известно, каким он будет.

Внимание!
Форум находится в режиме низкой активности. Регистрация открыта для тех, кого устраивает свободный режим игры.


• Правила • Гостевая • Внешности
• Список персонажей • Сюжет
• Нужные персонажи
• Магический центр занятости
• Книга заклинаний

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Semper fidelis » Альтернатива » Под небом Оверстранда


Под небом Оверстранда

Сообщений 1 страница 15 из 15

1

http://se.uploads.ru/t/k2KTz.jpg


Участники:
Neville Longbottom & Rabastan Lestrange

Место действия:
Соединённое Королевство, Северный Норфолк
Крошечный прибрежный городок Оверстранд
Лес и пшеничное поле близ него со стороны суши

Время действия:
Сентябрь 2003 года

Описание:
Пожар, вспыхнувший в 2003 году – не то что тонкие интриги 70-ых и тоталитарный режим 90-ых: ряды Пожирателей редеют, а птенцы Феникса уже отвыкли сражаться.
Их стычки – обречённость тех, кто болен войной и не может найти себя в мирном существовании, даже если у них был шанс уехать, исчезнуть и навсегда забыть. Их дни – томительное путешествие по незнакомым силуэтам в хмурой толпе в поисках ненавистных и таких долгожданных лиц, их жизнь – ожидание боя.
Рабастана зовёт море и разбережённая память о доме, Невилла ведёт долг и желание отомстить за родителей, сведённых с ума прихотью убийц. Боль не утихает, невидимые раны, оставленные несправедливостью и тоской, кровоточат уже двадцать второй год, и все дороги сливаются в одну на перекрёстках Оверстранда.

[audio]http://pleer.com/tracks/90156G3TX[/audio]

Предупреждения: этот мир тесен для двоих.

Отредактировано Rabastan Lestrange (2015-03-25 23:55:17)

+2

2

Боль раздирает на куски.
Мощный взрыв сотрясает сторожку до основания каменного фундамента, вкопанного в усыпанную хвойными иглами землю, и дом глухо протяжно стонет, содрогаясь всем своим существом, каждой балкой в двускатной, крытой черепицей крыше и каждым незатейливым гнутым крючком в занятом зимними запасами погребе. Из остатков развороченного дымохода взвиваются в небо крупные чёрные хлопья горячей сажи и пепла, кажущиеся ранним снегом на фоне ясного голубовато-стального горизонта, и птицы, облюбовавшие древнюю скрюченную ель, с тревожными криками снимаются стаей и, лениво взмахивая крыльями, описывают круг над остовом некогда безопасного убежища. Дверь, украшенную простенькой резьбой со сценами традиционной забавы - охоты на лис, ударной воздушной волной сносит с щедро смазанных маслом петель, и она, пропахав десяток ярдов, врезается в безыскусную кухонную стойку, хороня под собой чистые тарелки, приготовленных к скудному обеду нескольких мужчин. Что именно мужчин – сразу заметно по набору продуктов: ошмёткам тушёного мяса, обильно приправленным душистыми специями, горе жареной картошки, почищенной неумело, как будто руками трёхлетнего ребёнка, - и бутылке ирландского виски, теперь уже льющегося тонкими янтарными ручейками на циновки, которыми застелен дощатый пол. Добротные кленовые брёвна обугливаются там, где их лижут языки ненасытного пламени, но сердцевина чересчур жёсткая, выдубленная за годы ливней, метелей, лютой стужи и изнуряющей, однако быстротечной июльской жары, и огонь постепенно разочарованно затухает, на его месте расцветают уродливые отметины на гладкой, заботливо обструганной поверхности. Грубо сколоченные широкие перекрестья рам вдавливаются внутрь, стараясь остановить эту дикую, безжалостную, разрушительную, сметающую всё силу, окна брызгают фонтаном осколков, осыпающихся как острый переливающийся дождь, смешивающийся с облетающими побуревшими листьями; стекло и сучья суховато потрескивают, крошась под ботинками людей, направляющихся к избе и от неё.
Его отшвыривает к стене.
Тьма гостеприимна и милосердна. Пока он в ней, ему не нужно думать о том, куда подевался Рудольфус и где двое других попутчиков – живы ли? погибли, растерянные и застигнутые врасплох? ждут помощи, притаившись где-то в сыром овраге или на болотах, подстерегающих за кустами можжевельника у южной оконечности леса? разбежались точно так же, как они уже делали прежде, два раза за двадцать буйных лет? или всё-таки выиграли безнадёжный бой? Не нужно гадать, кто в этот раз оказался предателем и навёл ищеек из Министерства Магии на след – пожилой продавец из крошечной лавки на окраине города, где он покупал зелень и ухитрился выторговать к ней впридачу поношенную пару брюк? девушка, катающаяся на старомодном велосипеде? дети?  - не нужно искать и казнить виноватых. И вглядываться сквозь пот и кровь, струящуюся по лбу, и побелку, порошащую с покалеченного потолка, в силуэт противника, так же нетвёрдо стоящего на ногах, пытаясь хоть что-нибудь прочесть по двигающимся губам, пока звуки сливаются в сплошной отдалённый гул, из-за которого голоса до него доносятся словно бы через толстый слой ваты, тоже не надо. Хочется спать и не хватает кислорода, хотя там, где были ставни, зияют дыры и свежий ветер с залива гуляет по комнате, разметав по ней мёртвые фотографии и стопки бумаг; мир тускнеет, размываясь в нечёткое пятно, и когда нарастающий звон в ушах становится оглушительным, ему остаётся только одно – подчиниться, соскользнув в этот мрак.
Там нет страданий – лишь покой.
Рабастан приходит в себя спустя всего лишь пару долгих минут, но контуры предметов так и не обрели ясность, во рту и горле пересохло как у пробывшего сутки в безводной пустыне, а голова кружится, не давая сфокусироваться. Что-то не так: под изодранной рубашкой с левой стороны, у рёбер, свербит и ноет, отзываясь мучением в хрипящих лёгких, и эта торопливо расползающаяся боль, лихорадочная, пронзительная, как если бы к коже приложили раскалённый утюг, усугубляется какой-то тяжестью, навалившейся на тот бок. Надо бы посмотреть, - привстав на одном локте и скосив глаза, он утыкается взглядом в растрёпанные вихры, в момент поседевшие от пыли, и тело врага, распростёртое на нём так, точно устав от нечестной битвы, они оба решили подремать. Дьявол, - пальцы тихо и медленно тянутся к палочке, чудом не сломанной разбитой и исковерканной мебелью и не успевшей укатиться куда-то под шкаф, где она была бы абсолютно бесполезна, как вдруг мальчишка едва уловимо шевелится и собирается подняться. Ища точку опоры, его ладони упираются в грудь Лестрейнджа, под ними проступает, пузырясь и выплёскиваясь толчками, что-то липко-красное, и на один миг Рабастан задыхается от судороги, скручивающей все мышцы похлеще, чем средний Круциатус. За прошедшие сорок семь лет с ним случалось всякое: он не избегал сражений и не боялся кабацких драк, и они сами без труда находили его, в него попадали бладжерами и обыкновенными кулаками, на нём Макнейр оттачивал своё мастерство хирурга, но ни разу за всю его бродячую жизнь не с ним было – так.
Ему не по душе эта боль. Она напоминает о том, что он уязвим.
И что дела у них идут всё хуже и хуже.
- Не смей, - говорить, когда зубы сомкнуты, чтобы ни единым вздохом не дать неприятелю понять, как всё плохо, неудобно и слова звучат не слишком внятно, но палочка, уткнувшаяся в шею парня, красноречивее, чем вся дипломатия, – убирать руки. Рабастан подцепляет его подбородок остриём и вынуждает посмотреть на себя: они сидят близко и их разделяет какой-то пустяк – четверть века или чуть меньше, проведённая в Азкабане, пытки и вопли жертв в тишине безлунной ночи… - Зажми рану. Живо.

Отредактировано Rabastan Lestrange (2016-01-11 23:53:37)

+1

3

Сколько это всё уже продолжалось? Несколько месяцев. Несколько лет. Всю жизнь. Целую вечность, что, в общем-то, практически одно и то же. Бесконечные взлёты и падения то одних, то других. Вечные пытки, стычки и драки, боль и кровь. Нескончаемые списки убитых, пропавших без вести и живых, которым впору позавидовать мёртвым. Бесконечная война.
Когда она началась, его ещё не было на свете. Когда она отняла у него семью, он был слишком мал, чтобы хотя бы запомнить это, тем более осознать. Когда он впервые встретился с родителями, не узнававшими его, все верили, что война осталась в прошлом. Когда он готов был с этим смириться, она вспыхнула вновь. Горящими безумием глазами той, по чьей вине он видел родителей только несколько раз в год строго в приёмные часы, получая от них вместо любви и поддержки лишь смятый стёршийся на сгибах конфетный фантик. Эта женщина в исступлении рвалась за пределы рамки фотографии в газете, в точности так же, как она вырвалась из камеры Азкабана. А рядом с ней были и другие лица, которые он видел впервые, но которые больше не мог забыть. Они вызывали в его душе какое-то новое для него чувство, странное, непривычное и неприятное, но в тот момент как воздух необходимое.
И вот, когда война началась во второй раз, он научился ненавидеть. Когда же она во второй раз завершилась, он был счастлив, конечно, что жив, что живы родные и друзья, что они победили, чёрт побери. Конечно, он скорбел вместе со всеми о новых погибших, пропавших и сведённых с ума. И ещё – он не признавался в этом никому и, если б мог, не стал бы и самому себе – он чувствовал разочарование. Оттого, что безумные глаза закрылись навсегда не из-за него. Оттого, что те, другие, всего лишь вернулись обратно в свои каменные клетки. Это снова было абсолютно неправильное чувство, и на этот раз оно было ему совершенно ни к чему, он бы с удовольствием выдрал его из собственной души, но не мог. С тех пор ему регулярно снились муторные кошмары, после которых он просыпался с липким потом на коже и чужим безумным смехом в ушах.
Тогда, оставшись в живых, он совершенно не представлял, что с этой жизнью делать дальше. И вот он пытался найти своё место, когда все привыкали к миру во второй раз. Как оказалось, напрасно. Война вновь ворвалась в их жизни, ещё более бессмысленная, чем раньше. Если и были в ней ещё какие-то идеалы, за которые кто-то боролся, они были очень надёжно погребены в недрах застарелой ненависти, жажды мести, банального желания выжить и смертельной усталости. Когда война пришла в третий раз, она никому не была нужна. И всё же она продолжалась, потому что они все привыкли, что нужно гнать противника, пока он не упрётся в угол, и скрещивать с ним палочки или просто разить, беря количеством, измором, хитростью, Мерлин знает, чем ещё. Они просто не знали, что можно как-то по-другому.
Когда война пришла в третий раз, он её уже не хотел. Он нашел, наконец, своё место и цель, благородную, как и подобает таким, как он. Он понял, что не желает отнимать жизни, а хочет их спасать. Он похоронил заржавевшую ненависть под ворохом повседневных дел, хрупким слоем надежд и отчаянными попытками вернуть утраченное двадцать с лишним лет назад. Это вязкое, отдающее гнилью чувство осталось позади. По крайней мере, так он думал ещё несколько минут назад, входя в этот дом из одного только чувства долга.
А потом всё рухнуло, только Невилл об этом ещё не знал. Он думал, что дело лишь в разнесённой взрывом стене и развороченной мебели. А потом он потерял сознание, и теперь медленно приходил в себя. Когда вернулось восприятие этого проклятого мира и стихло ощущение корабельной качки, он попытался подняться, упершись руками в пол, на котором лежал. Пол оказался неожиданно мягким и мокрым. Живым, как автоматически отметил Невилл, посмотрев на свои покрытые кровью руки и на булькающую рану под ними. Предположить, кто бы это мог быть, и вспомнить, что врачебный долг не велит об этом размышлять, он не успел – в подбородок моментально упёрлась палочка, стоило ему только попытаться убрать руки.
Голову пришлось поднять, чтобы встретиться глазами с тем, другим… И тут же захлебнуться вырвавшимся на волю бурным, разящим смрадом потоком собственной ненависти. Нет, она, оказывается, никуда не делась и даже зарыта была не так уж глубоко. Одного взгляда оказалось достаточно, чтобы она всколыхнулась вновь. Невилл отлично помнил это лицо, не смог бы забыть его, как ни старался. Оно отчётливо врезалось в память и тоже иногда появлялось в кошмарных снах. Не так часто, как то, другое, безумное, но всё же.
Невилл Лонгботтом глядел в лицо Рабастана Лестрейнджа и чувствовал, как внутри клокотала ярость от одного лишь мысленного упоминания ненавистной фамилии. Фамилии людей, по чьей вине он жил сиротой при живых родителях.
- Да пошёл ты, - выплюнул Невилл, убирая руку – одну, всё-таки палочка у горла не располагала к явному неповиновению, по крайней мере, пока ты сам ничего не можешь ей противопоставить. Освободившейся рукой Невилл как раз старался нащупать собственную палочку, которая наверняка была где-то поблизости. А за неимением более подходящего оружия, пока что пытался прожечь врага взглядом.
[AVA]http://i66.tinypic.com/2yzfyux.jpg[/AVA][SGN]http://i66.tinypic.com/1q1fm0.jpg[/SGN]

+1

4

Пепел да горе - в чаше расколотой горек мой мёд:
Странница-память тропами скорби по миру бредёт.
Долог мой путь, и далёк мой дом - пепел да тёрн,
А на холмах меж северных гор вереск цветёт…

После сутолоки и шума боя, шелеста листьев под ногами бегущих и хруста валежника и обломанных веток под телами мертвецов, что уже никогда больше не смогут встать, не подберут палочки, не вернутся домой… После тонкого и пронзительного, режущего слух свиста заклинаний над ухом, звона фарфора и гула взрывов, далёких и близких, вырывающих из земли камни и комья грунта, а из людей – плоть и самую жизнь… После криков и ругательств, исступлённых и бессильных проклятий в спину, стонов и агонии, терзающей тех, кто там, внизу, попал под нечаянный жестокий удар, и вырывающей непередаваемые и не человеческие вопли из чёрных провалов ртов… После вихря и ада, длившегося всего пару-тройку секунд для тех, кто наблюдал снаружи, вне какофонии звуков и калейдоскопа картинок, и целую вечность – для тех, кто очутился внутри, это безмолвие кажется как-то обманчиво-неестественным. Рабастан прислушивается к нему – внимательно, чутко, как в детстве, когда отец или брат соглашались взять его на псовую охоту, чтоб не упустить ничего, даже пищание комара, - но мир, будто посмеиваясь над ним, тих и совершенно невинен, как в день собственного Сотворения. Ни приглушённых голосов, ни просьб помощи, ни крадущейся поступи на первом этаже, ни аппарационных хлопков и поспешных команд – ни одного сигнала, по которому получилось бы наверняка определить, на чьей стороне перевес. Комната прекращает своё пьяное качание, пол перестаёт трястись и ходить ходуном, пыль и раскрошившаяся штукатурка со стен и потолка оседают на двоих мужчин и разгромленную мебель, и всё постепенно возвращается к исходному состоянию. Пройдёт время – и эта тишина сменится воем голодных волков в лесу, карканьем парящего над лугом воронья, за милю почуявшего падаль, и рыданиями матерей и вдов, утративших родных на необъявленной войне без смысла, резонов и цели. Но пока… Пока лишь сердце стучит в висках, сдавливая их стальным обручем, и беспокойно перекликаются за окнами птицы, не до конца убеждённые, что незваные гости ушли, но аккуратно усевшиеся на опалённые еловые лапы у разорённых гнёзд. Ветер играет с несжатыми колосьями, и его порывы, проникая в тлеющие руины и с любопытством обследуя их, доносят запахи мяты и медового клевера с пустоши, смятых и истоптанных, растёртых в прах тяжёлыми сапогами. Рабастан облизывает губы, потрескавшиеся, пересохшие от жаркой стычки и взвеси, которой он надышался, тянется к этому аромату с жадностью, почти с отчаянием, надеясь хоть на мгновение ощутить в нём призрачный привкус моря. Но на нёбе оседает только зола, горечь терпкого дыма, струйками змеящегося из остывающих кострищ и воронок, испещривших весь пологий склон, и смрад какого-то магловского топлива, в момент воспламенившегося от небрежной искры.
Рабастан сглатывает: это жжёт ему рот.
Обидно умирать в паре миль от дома.
Ещё обиднее умирать вот так – в забытом Мерлином и отцами-Основателями краю диких, бесприютных и нехоженых степей, в царстве короткого, не балующего теплом лета, раннего снега и свирепых зимних вьюг, просящих пустить их к огню. Измерив шагами все континенты, переплыв все океаны, одурачив всех ловцов, устроивших на него гон, выйдя невредимым из всех капканов, испытав все грани ненависти и навсегда переплавив и себя, и тех, с кем соприкасался, железом и пущенной кровью. Преодолев взлёты и крах, годы одиночества, тюрьму и безумие, прячущееся за изгибом дорог, до дыр истрепав мантии – и, добравшись, приползя на коленях, издохнуть у самого порога, не имея сил дёрнуть шнурок в дверном колокольчике. От руки мальчишки, зелёного юнца, даже не успевшего проявить себя как достойный соперник или хороший дуэлянт, а просто вошедшего по глупой случайности или прихоти судьбы в злополучную сторожку в графстве Норфолк и сорвавшего невиданный куш. Рабастан кривится, и болезненная, перекошенная, злая улыбка обнажает зубы, испачканные красным: это нечестно, подло, как удар, нанесённый исподтишка, как запрещённый приём, и всё в нём восстаёт против этой игры, куда его заманили хитростью, не дав шанса отказаться. Где-то тут явно есть подвох: победители не должны корчиться на полу в разрушенной хибаре на драккловых рогах и захлёбываться воздухом и лавой, клокочущей в глотке, побеждённые не должны спасать их, латая прорехи, не загаданные Природой.
Кто-то подшутил над ними обоими.
- А ну умолкни, - улёгшаяся было злость, раздражение и досада, тоска и усталость выплёскиваются из него рывками вместе со сгустками, хлюпающими под ладонями парня и пропитывающими одежду, а затем стекающими на жёсткие доски. Рука Рабастана вздрагивает, но уже в следующую минуту его палочка проворачивается и больнее впивается в шею упрямого врага под линией челюсти, и магия, рвущаяся из неё, мягко пульсирует в такт голубоватой жилке под поцарапанной кожей. - Мал ещё на меня тявкать, - выбор для него абсолютно очевиден – так же, как то, что четыре, умноженное на два, равно восьми, что гиппогрифам кланяются, а не покрывают матом, или то, что профессор Биннс из Хогвартса – выживший из ума занудный ворчун и даже приведения избегают его. Сдерживай хлещущий из раны поток, повинуйся и не задавай вопросов – и будешь практически цел, пока не станешь бесполезным, или убери пальцы и отправляйся прямиком в ад гордецом, который не заключал сделок со своей совестью. На глаза попадается куча острых щепок с разлохмаченными волосками, и Рабастан, узнав в них волшебную палочку, чуть было не снесшую голову с его плеч, чувствует сожаление: чуть – не считается, мелочь, зато теряя оружие, маг теряет часть себя. Он отстранённо размышляет о том, как это наверное нелепо: с точки зрения его оппонента Лестрейндж и сам сейчас выглядит так же: искорёженная оболочка с вывороченным нутром, тень былого величия и власти, канувшая в безмятежные тёмные воды Леты.
Кашель душит.
- Что ты вообще понимаешь в… - сипло шепчет Раба, но внезапно осекается, и его «в битвах» повисает над пропастью между ними, напряжённо вибрируя. Ведь в зрачках светится безотчётной убийственной яростью: понимает. Ещё как.

Отредактировано Rabastan Lestrange (2015-08-01 21:56:43)

+1

5

Кажется, он пришёл сюда не один. Кажется, их было несколько, как и противников, которых они старались застать врасплох. Кажется, была драка – сражением это сложно назвать, пусть в ход и шли палочки, а не кулаки, - и взрыв то ли от чьего-то шального заклинания, то ли от маггловского горючего, перевернул тут всё вверх дном. Кажется, много чего было.
Но это всё в одночасье стало неважно. Что произошло с друзьями и куда подевались враги? Да какая разница. Мир вокруг перестал существовать, Вселенная сузилась до размеров этой жалкой лачуги, исчезли все, кроме них двоих, и все чувства тоже пропали, осталась только бурлящая в венах ярость и обжигающая ненависть.
Рука судорожно шарит по полу, глаза впиваются в лицо из кошмаров и газетных вырезок. Оно было не таким, как ему запомнилось, немного другим. Старше, измождённее – ведь те воспоминания от этого момента отделяли не только годы, но и холодные стены Азкабана, множество полуразвалившихся хибар, вроде этой, десятки жертв и щедро заливающая всё вокруг кровью рана на боку. Кому-то другому Невилл бы посочувствовал, вполне возможно, даже если бы он был врагом, из тех, кто является таковыми просто потому, что волею судьбы оказался по другую сторону баррикад; из тех, напоминание о чьих злодеяниях не смотрят на тебя ежедневно пустыми отрешёнными глазами. Кому-то другому – да, но не тому, кто хрипел, давясь кровью, напротив и давил на его собственное горло волшебной палочкой.
Судорожно перебирающие по полу пальцы замирают, наткнувшись на что-то волокнистое, гладкое, мягкое. Сердце отчего-то испуганно ёкает – странно, мало тут обломков разбросано? Но ещё до того, как скосить взгляд, Невилл знает, что увидит на полу среди пыли и пепла, осколков, обрывков и мало ли чего ещё. Прядь белоснежных, чистейших на фоне всей этой грязи волосков, разорванных в клочья, торчащих из покрытой выщерблинами и до боли знакомой деревяшки. Да, палочкой её уже не назовёшь – осталась лишь пустая бесполезная оболочка.
В груди что-то ухает вниз, оборвавшись, будто бы держалось оно только на этих тонких шерстинках. Когда он вновь поворачивается с окровавленному и заходящемуся кашлем человеку напротив, во взгляде Невилла по-прежнему плещется ярость, но теперь она разбавлена отчаянием. Всё бессмысленно, неправильно и совершенно не так. Мечтая о мести, он допускал порою, что не выйдет живым из схватки с теми, кого назначил своими личными врагами, но вот так – лишившись палочки, от руки полутрупа – это было бы невыносимо глупо. Мечтая о мести, он не раз представлял, как противник умирает у его ног, но не так – сражённый неизвестно чьим заклинанием – да и заклинанием ли вообще? Невилл даже не был уверен, что это его рук дело.
Тем временем тому, другому, удаётся справиться с кашлем, и такие драгоценные для него сейчас слова он тратит не на угрозы и требование не мешкать, а то ли на оскорбление, то ли насмешку – и ту не оконченную. Как же глубоко въелось в них всех это желание задеть противника – не только упёршейся в кадык палочкой, но и словами ранить. Они отдаются сейчас эхом в голове, повторяются с каждым буханьем крови в висках. «Да что ты вообще понимаешь в…». Что он пытался сказать? В отчаянном бессильном тявканье на полуповерженного врага, когда больше ничего и сделать-то не можешь? В ненависти? В безумии? В ярости? В войне? Что ни подставь, ответ будет один. Не меньше тебя.
- Много чего, - вырывается с хриплым прерывистым выдохом, - благодаря тебе, - с опаляющей лёгкие яростью. Невилл подаётся вперёд, теперь уже сам упираясь горлом в чужое оружие, возвращает руку на место, делает то, что велено – зажимает рану, давит изо всех сил. Это действительно может помочь, даже спасти, но для него сейчас важно не это. Совсем не по-врачебному он сейчас жаждет лишь одного – причинить как можно больше боли этим единственным доступным ему сейчас способом.
Секунды текут, с ними вытекает – неужто и впрямь медленнее? – кровь из дурной раны. Руки спасают, а в глазах плещется: чтоб ты сдох.
[AVA]http://i66.tinypic.com/2yzfyux.jpg[/AVA][SGN]http://i66.tinypic.com/1q1fm0.jpg[/SGN]

+1

6

Рабастан видит изнанку войны.
Она, оказывается, вовсе не там, где многие думают, не под небом, побуревшим от гари и взвившегося пепла, не на полях сражений, не на разбитых дорогах и не в окопах, затопленных по пояс болотной жижей и заваленных трупами в окровавленных мантиях. Не во всполохах заклятий или зелёных лучах, со свистом проносящихся над ухом и моментально превращающих тех, кто ещё секунду назад был полон желания и готовности сотворить что-то чрезвычайно значительное, в груды костей и разорванной плоти. Не в воплях ненависти или отчаяния, ожесточения или рвущейся наружу боли, когда рядом с тобой падает друг, не в дрожащих знамёнах, с которыми, вцепившись в них, в упорном исступлении идут на противника босиком по хрустящим осколкам. Не в газетных статьях, так осторожно вырезанных и заботливо вложенных в семейные альбомы, не в выцветших снимках, на которых запечатлены они – совсем неважно кто – молодые, держащие по бокалу, смеющиеся над невидимым фотографом. Не в дымчатых черепах со змеёй, выползающей изо рта, над опустевшими домами и не в отпечатках сапог на влажной земле, не в искалеченных телах и не в скупых строках на бланках, пришедших из Министерства Магии, с траурной каймой по краю. Нет, там – её уродливое скотское лицо, то, что все превосходно понимают и о чём ежедневно рассказывают, чем гордятся, приходя на могилы, несмотря на гнев и подступающие слёзы, и лишь крепче сжимая зубы, и чему фальшиво ужасаются, сидя где-то вне, в безопасности кабинетов под куполом защитных чар. Там - лицо.
А изнанка – тут. В их глазах.
В тех самых, которые, сами того не зная, с потрохами выдают того, кто сегодня обводит ими руины сторожки: стол, на славу сработанный из тёмного морёного дуба, чересчур далеко, а ведь на нём уж наверное нашёлся бы нож для резки свитков или пресс-папье… В которых обида и боль, глубоко притаившаяся до поры, а теперь разлившаяся и едва не поглотившая радужку, и память, убиваемая изо дня в день, но возрождающаяся упрямо, как птица феникс, и что-то ещё, тёмные чувства, не имеющие названия на их примитивном языке. Рабастан следит за ними очень пристально – за тем, как рассеянное недоумение от не прошедшей контузии в них сменяется узнаванием, а оно, в свою очередь – неистовым ярым стремлением впиться во вздымающееся, подставленное под пальцы горло в багровых потёках. Зрачки увеличиваются, и на дне их растёт, ширится что-то злое, злое и радостное, невзирая на изувеченную палочку, не подлежащую восстановлению, и чужое оружие, всё ощутимее упирающееся в сонную артерию и грозящее задушить. Этим глазам безразлично то, что там, за пределами избушки, до сих пор идёт бой, что Пожиратели, загнанные в угол, не дадутся мракоборцам – не в этот раз – и что неизбежный угрюмый счёт от мясника, пришедший к закату спустя два или три часа, будет длинен – как в Первую войну, как в худшие дни Второй. Они внезапно оживают и наполняются смыслом, лишь вплотную встречаясь с другими – карими, лишь в то мгновение, когда руки бестактно, грубо, до ошеломительного звона в висках зажимают рану, жёстко скользя по липкой груди. Он отреагировал бы на их из тысячи. Они ведь глядят на него изо всех зеркал.
Глаза мертвеца.
Злость, подобная этой, сподвигающая человека на идеальные Круциатусы и Адский огонь, до того кристально чистая и не замутнённая предрассудками, не обременённая моралью и не чтящая инструкций – не слишком частый дар, и он ценится высоко. «Я! Убью!» - в хмурой линии губ, в силе, с которой ладони под сердцем давят на бок – всё это глоток воздуха в царстве предательства и лжи, где любой всадит тебе нож в открытую спину, а враги нападают из-за угла, облавами впятером на одного-единственного. На минуту Рабастан даже искренне жалеет, что ему абсолютно нечего дать этому взамен и нечем ответить на его дерзкий вызов: он как до хребта выпотрошенная рыба, выброшенная прибоем на песчаную отмель у необитаемого острова. Он ушёл из дома за своими фантазиями так бесконечно давно, что ярость остыла в стенах Азкабана, а неприятели поседели и обзавелись внуками, но эти глаза напоминают ему о чём-то… он, быть может, станет по ним скучать, когда они закроются навеки?..
- Вижу, - в сипящий голос ни с того ни с сего закрадывается одобрение, хотя Раба его туда не звал – так он мог бы с азартом приветствовать кого-то почти равного себе, если бы их дуэль случилась не на кучах мусора и палой листвы в забытом Морганой лесу, на границе реальности и сна… если бы она вообще случилась. А, плевать, - размышляет он, - есть клейма почище, чем Чёрная Метка, и оно у тебя есть – тавро, въевшееся не в кожу, а в душу, выжегшее дотла всё кроме неумолкающего зова, который гонит тебя вперёд, за твоими миражами, к цели, ни на миг не становящейся ближе. Который убеждает тебя, так обманчиво-сладко, что ты практически отыскал и практически настиг, пока ты в действительности стоишь на месте, заблудившись в собственном воображении, а жизнь, что способна была бы стать твоей, с насмешкой проходит мимо. Рабастан делает вдох – медленно, борясь с накатывающей слабостью и тошнотой, стараясь не смотреть специально вниз, где поблёскивают распоротые и изрезанные мышцы в лохмотьях, оставшихся от полы байковой рубашки; это их общий лабиринт, один на двоих.
- Что? – вопросом отзывается он на взгляд, сверлящий его: – Я убил кого-то из твоих родственников? Школьных друзей? Любимую собачку? – Ну? Рабастан сглатывает и качает головой: всё это лишь трата времени. – Если да, не рассчитывай, что я раскаиваюсь и плачу о них по ночам. Все мы сами когда-то выбрали свою судьбу, но не всем повезло.

Отредактировано Rabastan Lestrange (2016-08-02 12:45:42)

+1

7

Невилл отводит взгляд. Не хочет больше видеть это усталое мертвенно-бледное лицо, вытаскивающее со дна души самые тёмные, грязные и мерзкие чувства. Смотрит на горло и слабо пульсирующую там жилку. Ловит себя на мысли, что хотел бы увидеть, как она замрёт. Что был бы рад услышать, что нет больше этого рваного хриплого дыхания, почувствовать, что кровь застывает мёртвой коркой на ладонях, а новая не вытекает из судорожно зажимаемой раны. Осознать, что тело под ним больше не живёт.
Мысли, недостойные истинного гриффиндорца, колдомедика, сына своих родителей и внука своей бабушки. Не подобающие вообще-то любому человеческому существу. Но осталось ли хоть в ком-то из них ещё что-то от людей, после стольких-то лет войны, по крупицам изничтожающей каждого из них, на чьей бы стороне он ни стоял и чьих бы идеалов не придерживался когда-то давно, когда до идеалов ещё было дело.
Когда-нибудь потом он вспомнит эти мысли и ужаснётся им. Должно быть, возненавидит за них уже себя. Но это будет много позже, когда погаснут костры этой проклятой войны, когда стихнут стоны раненых и перестанет оглушать своим звоном тишина, оставшаяся вместо тех, кто когда-то был жив. Когда уцелевшим больше нечем будет оплакивать павших, а из пепла войны начнут пробиваться побеги чего-то нового. Когда удастся собрать воедино ошмётки искромсанной души, чтобы слепить из них нечто новое и, если повезёт, не слишком грязное. Но до этого ещё очень далеко – если вообще поверить, что это когда-нибудь произойдёт, и война закончится, а он нет.
Пока же невозможно даже представить, что есть и будет что-то за пределами этой лачуги, этой раны перед глазами и собственных рук, купающихся в крови врага. Хочется сдвинуть их чуть выше и в сторону, расширить рану под сердцем и завершить то, что не удалось волшебной палочке или шальному обломку. Останавливает только давящее чувство у горла, там, куда впивается чужое оружие. Проклятый инстинкт выживания действует до сих пор, было бы ради чего. А если б не он, кажется, и впрямь смог бы добраться до сердца голыми руками.
Сквозь всё это безумие пробиваются насмешливые слова, и вот уже Невилл снова смотрит не на рану, а на лицо, встречается взглядом с тем, на кого направлены все его гнилые чувства, пытается отравить ими.
Мрази напротив хватает сил на издёвку. Мир заливает мутно-бурым, в желании причинить как можно больше боли тонут остатки здравого смысла. С губ срывается грязное ругательство, из тех, что совсем не к  лицу хорошему мальчику, когда-то жившему в нём, из тех, о которых ему и знать-то не пристало. Обрывается недосказанное, превратившись в сдавленный хрип – не выдержал, рванулся вперёд, позабыв о приставленной к горлу палочке.
Боль немного отрезвляет. Насаживать себя на чужое оружие больше не хочется, рвать врага голыми руками – тоже. Наваливаются опустошённость и безысходность. В голове бьются чужие жестокие слова – отвечать на них желания нет тем более. Да и что можно сказать? На трогательную сцену раскаяния монстра он не надеялся, даже будучи ребёнком, да и не нуждался в ней. А от сотрясания дымного воздуха проклятиями и оскорблениями толку и того меньше. И ничто не заставит остекленевшие глаза смотреть более осмысленно. Так о чём им тут говорить?
- Нет. Не убил, - слышит Невилл собственный голос. Слова всё же срываются с губ, будто бы сами по себе, - Хуже, - конечно, это говорит за него кто-то другой, тот, которого он будет ненавидеть и выкорчёвывать из собственной души в этом загадочном и сказочном «потом». Ведь не может сын всерьёз сожалеть, что его родители не погибли, - Они живы. До сих пор, - хрипло и безучастно. Во взгляде Невилла сейчас осознанности не больше, чем у Фрэнка и Алисы Лонгботтомов, ведь мыслями он перенёсся в их мрачную, очень давно напоминающую склеп палату, - Существуют. Не узнают сына и мать. Но живут. Как… овощи.
Голос всё тише и глуше, под конец превращается в едва слышный шёпот. Слова, которые он не позволял себе произнести вслух даже рядом с близкими. Так почему же теперь говорит их этому? Невилл и сам не знает. Чего он ждёт, если не покаяния? Хотя бы узнавания? Хочет, чтобы Рабастан Лестрейдж, умирая, вспомнил деяние рук своих? Глупо-то как. Сколько крови на его руках? Сколькие стали жертвами его палочки? Они не приходят к нему в ночных кошмарах, его не мучает совесть. Так с чего бы ему их помнить?

[AVA]http://i66.tinypic.com/2yzfyux.jpg[/AVA][SGN]http://i66.tinypic.com/1q1fm0.jpg[/SGN]

+1

8

Не смей отводить глаза!
Рабастан привстаёт на локте свободной от палочки левой руки, в запале сжимает зубы так упрямо крепко, что на висках обрисовываются вены, а боль яркими всполохами и звоном отзывается в измученном мозгу, как отсветы фейерверка. Если бы мысль, родившаяся в сознании израненного и умирающего, имела ту же силу, что имеет Империо, если бы ею одной можно было ещё глубже вдавить свою слегка подёргивающуюся от нетерпения палочку в мальчишку напротив без риска прикончить его… Ненависть, невыразимая и безотчётная, пульсирует в пространстве промеж них, поочерёдно затапливая их обоих, отравляя души и туманя рассудок; она практически осязаема и соединяет, уравнивая, как вода, непрерывно циркулирующая в сообщающихся сосудах. Рабастану хочется, чтоб в опалённых лёгких был воздух рявкнуть на парня, чтобы был потенциал подняться на ноги, отряхнуться, пригвоздить его к полу коленом, прижатым к вздымающейся груди, или небрежно наступить на шею носком сапога. Хочется вывернуть за спину запястья и связать, лишить его шанса пошевелиться и сражаться, вынудить до рези внимательно смотреть в лицо - как в мутное, щербатое и испещрённое трещинами и разводами зеркало, и до судорог – узнавать. Себя, в азарте ушедшего куда-то очень далеко от прежде родного дома, раньше думавшего – за красивой мечтой, а позднее оказалось – за призраком, миражом, и разучившегося возвращаться по собственным следам в безопасные места. Своих друзей, так и не сумевших отыскать путь в мирную жизнь – или нишу для себя в ней даже через месяцы и годы с тех пор как прах павших опустили в остывшую землю, а во дворах контор и школ разбили цветники в их честь, скудные и до смешного сиротские. Мудрых учителей, чьи уроки продержались лишь до первой гибели или первого убийства, до первой грязи на трясущихся пальцах и первого проклятия, от которого вкусил… не извращённое удовлетворение ли?.. не затаённую радость?.. Хочется, чтобы тот вглядывался неотрывно – и постепенно наблюдал, как война стёрла все отличия, превратив их из некогда живших в существующих, одержимых лишь жаждой мести и день за днём медленно иссыхающих в бесплодной погоне.
Хочется выть.
Он озвучивает вопрос и получает ответ ещё до того как слова придают ему форму полутрущобных и непристойных ругательств: он в повороте головы, в сведённых лопатках, в том, как белеют костяшки на руках, удерживающих его заходящееся сердце в нём. До сих пор в нём. Рабастан чувствует, он совершенно убеждён: где-то в душе его враг носит такую же рану, как у него на теле, сквозную рваную дыру с воспалёнными краями под добротным костюмом, и под всей его бронёй, основанной на вере в свет, она моментально вскрывается от того, что он, сам не догадываясь, попал в неё ржавым ножом. Он полагает, разумеется, что тот не прав: даже в лучшие времена и на лучших пирушках в дружеском кругу он редко развлекался с жертвами Милорда – это было однообразно, скучно и пачкало выдраенные полы в парадных залах их роскошных усадеб. В любой дракклов раз они вопили, бросались на него, угрожая расправой, как будто положение его самого отличалось от их; на мантии оседали их напрасные слёзы, а паркет уродовали там и тут кривые царапины от обломанных ногтей. Нет, это было прерогативой Сивого или Макнейра - мольбы и исступлённые рыдания, дыба, испытывающая сухожилия и соединения суставов на прочность, блики огня на лезвии секиры и багровые отпечатки лап, до глянцевого чёрные в серебристом мерцании Луны. Однако Рабастан всё же старается сконцентрироваться, с трудом перебирает в памяти минувшие дни, перепутавшиеся, слипшиеся в скользкий окровавленный ком, - просто потому, что сдохнуть сегодня из-за дня, который толком даже помнишь, – абсурдно.
- Как… овощи.
Это похоже на озарение.
В том доме тоже были овощи – обжаренные со свежей зеленью, пара ложек, оставшихся в салатной тарелке от ужина, собравшего за широким столом всю семью, считавшую, что они под надёжной защитой, ведь Тот-кого-боялись называть все маги, внезапно исчез. Из окна небольшой кухни были заметны мягкие и уютные отблески ламп за задёрнутыми занавесками в коттеджах, теснящихся на некотором расстоянии, и фигуры владельцев, не способных заподозрить, что творится прямо за соседним забором. Там вообще много было всяких вещей, с которыми любопытно было бы познакомиться тщательнее и проштудировать: стопки книг в истёртых переплётах, а иногда – вовсе без него, с мятыми закладками и форзацами, исчёрканными в мгновения размышлений. В ящиках комода, тут же перевёрнутых вверх дном, – письма, распечатанные и нет, с каплями сургуча на плотных конвертах и расплывшимися буквами – от непогоды снаружи или от слёз?.. – на папиросной бумаге; два десятка корчащихся в пламени фениксов. Так по-глупому странно: из всей разгромленной обстановки, из кучи важнейших планов и карт он обратил внимание на капусту брокколи и гороховые стручки, вмиг ставшие месивом на усеянной осколками от брызнувшего фарфора и стекла плитке. Это спустя наверное две-три минуты после того как на участок легли, как прозрачный купол, чары непроницаемого безмолвия, в котором безразлично уже было, подведёт, скрипнет ли ступенька крыльца или хлопнет дверь на зимнем ветру.
И до того как в доме раздались крики.
- Ты ошибся, мальчик, - тихо шепчет Рабастан, и улыбка, тронувшая его посиневшие разбитые губы, обнажает дёсны и скол на боковом резце; он знает теперь всё, и имя тоже – его смаковали репортёры и выплёвывали Пожиратели, - но не произносит вслух. Имена, фамилии – это для близких друзей, для врагов, побратавшихся в битвах, которыми ими, как выяснилось, стать не суждено; здесь, в остове избушки в море пшеничных колосьев, есть только Мальчик и только Мертвец. - Ты убил не ту змею, - тюремщики Азкабана две недели обсуждали, как это было, Рабастан видел в их каморке вырезку из майской газеты; он представляет нечёткое фото и улыбается оттого, что не один его мир рушится, осыпаясь под ноги горстью пепла, под небом Оверстранда. - Та, кого ты так стремился найти, уже давно сгнила. Он ощущает удовольствие от этих слов: та, которая обязана была принести наследника их роду, а принесла несчастья, та, которая никогда не принадлежала Рудольфусу так, как положено принадлежать жене… уже. давно. сгнила.

Отредактировано Rabastan Lestrange (2016-01-11 23:54:50)

+1

9

Стоило сорвавшимся с губ словам раствориться в воздухе, добавляясь к его смраду, как Невилл о них пожалел. Это было что-то слишком личное, сокровенное, то, чем не должно делиться ни с кем. Тем более непозволительно обнажать душу перед врагом, пусть даже его жизнь сейчас находится в твоих руках – буквально. Эта часть души – не для него, ему предназначена та, тёмная, грязная и саднящая. Может, она сойдёт вместе с ним в могилу, оставит в покое. Или нет, ведь смерть той безумной совсем не помогла, лишь расковыряла застарелый гной.
Глаза распахиваются в немом удивлении, когда до него доходит смысл произнесённых едва слышно слов. Узнал? Правда? Ну надо же. Вот только что из этого? Что он должен почувствовать теперь? Радость? Удовлетворение? От того, что самые важные в его жизни люди не остались безликими тенями в памяти того, кто свёл их с ума? Может, ещё и поблагодарить улыбающуюся сволочь за это?
Невилл не чувствует ни-че-го. Даже злость, кажется, улеглась, ничто не клокочет внутри, не рвётся яростно наружу. Пустота. Не успокаивающая. Гнетущая. Должно быть, с того момента, как они оба очнулись в этой забытой Мерлином и Морганой лачуге, прошло совсем немного времени – они ведь оба ещё живы. Но ощущение, что между мгновением, когда он переступил обветшалый порог, и вот этой секундой, когда он удивлённо распахнул глаза от услышанных слов, пролегла целая вечность, разделённая на три войны. Он заблудился. В этих войнах, воспоминаниях, чувствах. Как найтись, выбраться из этого гнилого болота – непонятно.
Откуда-то доносится смех. Громкий. Визгливый. Какой-то надсадный, похожий на рыдания, истеричный. Безумный. Совершенно не уместный и невозможный здесь, среди дыма, пепла, взрывов и хриплого дыхания умирающего. Или наоборот – донельзя подходящий царящему вокруг хаосу, ведь этот смех он слышал всегда на полях сражений. И в собственных кошмарах. Вот только он по-прежнему остаётся невозможным, ведь…
- Та, кого ты так стремился найти, уже давно сгнила.
Бьющий по барабанным перепонкам воображаемый смех отбрасывает на пять лет назад и вместе с тем помогает вернуться в здесь и сейчас. Её здесь нет и быть не может, она вместе со своим сумасшедшим и сводящим с ума хохотом сгорела в пламени иной битвы, осталась рядом с господином, к воссоединению с которым всегда стремилась, которого жадно искала, не заботясь, скольких погубят её поиски. Она уже давно сгнила.
- Я знаю, - глухо – горло сдавило – произносит Невилл и смотрит на того, кто ещё здесь, кто не покинул ещё мир живых. На бескровном лице какая-то странная нечитаемая улыбка. В ней нет веселья, а что есть – неясно. Невиллу в общем-то всё равно. Он не стремится понимать этого… его (назвать человеком не получается, а чудовищем…так кто из них не?). Он вообще хочет уже лишь одного – чтобы это все, наконец, закончилось, пусть смертью, пусть любого из них – он согласен и на такой вариант. Слишком много ран растревожено сегодня, хоть кровью тут истекает вроде бы и не он, - Я был там.
Шепчет хрипло, а перед глазами встают искалеченные заклинаниями стены родной школы, заходятся в немом крике друзья, кривится от гнева всегда такое добродушное и располагающее к себе лицо миссис Уизли… И над всем этим разносится лишь один звук – безумный визгливый смех. Всё громче и громче, и вдруг – обрывается на самой высокой ноте. Мгновение – и той, ради кого он тренировался ночами напролёт в боевых заклинаниях, больше нет. Сбежала, оставив после себя лишь пустую оболочку, глухо упавшую на каменные плиты пола. Прямо у него на глазах. Он это всё прекрасно…
- Видел. Но она была не одна. Я знаю, - мыслями Невилл вновь совсем далеко, в той ночи, которую он не в состоянии помнить. Ему плевать, успевает ли за ним тот, другой, различает ли его мгновенный переход между двумя войнами. Просто теперь, когда границы личного перечёркнуты, не говорить оказывается слишком сложно, - Ты тоже был там. Это и твоих рук дело. Я знаю, - смотрит прямо в глаза с каким-то почти детским упрямством. Мол, не пытайся тут меня перехитрить и переубедить, не выйдет. Ведь я знаю.

[AVA]http://i66.tinypic.com/2yzfyux.jpg[/AVA][SGN]http://i66.tinypic.com/1q1fm0.jpg[/SGN]

+1

10

Тесная комната наводняется призраками.
Дни отматываются назад в неудержимом стремительном беге, как под воздействием маховика, чьи золотые шестерёнки, оси, мерцающие сталью, и тугие пружины в недрах хрупкого и изящного корпуса с лёгкостью приводят в шевеление время. В них мельтешат истерзанные, но сосредоточенно-суровые лица, столицы, объятые как фитили пламенем, и пустынные провинции, куда война добиралась на страницах газет и крыльях почтовых сов, переполненные госпиталя и обезлюдевшие усадьбы. Рудольфус, молодой, без сетки шрамов и трости, помогающей ему ходить, отрывается от выпотрошенного секретера у окна с задумчивым видом и постукивает пальцами по заросшему подбородку в поисках ответа на загадку, довлеющую над ними, как меч: где Он?.. Белла отбрасывает с красивого бледного лица, уже подточенного мукой и безумием, капюшон с меховой опушкой, и её кудри, чёрные, как смоль, рассыпаются по плечам, задрапированным в зимний дорожный плащ, чуть припорошённый снегом. Крауч, самый юный из них, вошедших незваными в средоточие установившегося не очень прочного ещё мира и играя спустивших хаос с поводка, нервно и настороженно обводит зал и скопления теней в углах лихорадочным и жадным взглядом. Невидимый хлёсткий кнут, опережая висящий на поясе настоящий, враз подсекает обездвиженных и молчащих Фрэнка и Алису Лонгботтом под коленные чашечки, и палочка Рабастана тут же упирается мужчине в разбитый висок. В его сознание проникают как в небрежно разомкнутый шлюз беспорядочные образы – вся сбивчивая память о первых свиданиях и полночной подготовке к школьным экзаменам, о хогсмидских уикендах и часах, проведённых в убежищах Ордена. Он устраивается вместе с ним на министерскую стажировку и до хрипоты спорит с родителями, выбирая в каталоге мебель для будущего собственного дома, допоздна торчит в кабинете Грюма и мягко целует жену в макушку перед сном. Воспоминания затягивают его, как бездонный таинственный омут, взбаламученный страхом за жизнь единственного сына в детской наверху, это отдалённо похоже на нахождение иголки в сарае, захламлённом по соломенную крышу и даже выше неё всяким барахлом. Оно быстро множится, как надёжно укрытые в Гринготтсе фамильные вещи, Рабастану попадается что угодно, кроме того, что действительно нужно, и тогда вдруг на выручку поспевает не человеческий, неистовый от выплеснувшейся досады вой.
Круцио, круцио, круцио…
Рабастан вздрагивает, и картинка, ожившая в его мозгу, дробится как в цилиндре калейдоскопа на отдельные звуки и цвета, слова и действия, давно и безвозвратно ушедшие в небытие, отболевшие и понёсшие наказание. Дом в пригороде Лондона со стоном проседает и съёживается, обращаясь в обтёсанную стихией и годами сторожку в два этажа, затерянную за полосами пашни и смолистыми стволами в сосновом перелеске на северном побережье. С него облетает, обнажая над головами свинцовое в сизой дымке небо и верхушки деревьев в пепельном мареве гари, узорчатая черепица, а на фасаде бревенчатых стен расцветают изъеденные как кислотой проплешины от ненасытного буйного огня. Лопаются стёкла и лаковое напыление на лестничных перилах, а столы, стулья и шкафы, аккуратно и заботливо расставленные по местам, сваливаются в кучу так, словно какой-то капризный великан взял и с силой встряхнул всю избу. Силуэты друзей и противников блекнут под лучами пробивающегося из-за облаков солнца и бесшумно отступают за пределы видимости, - но не растворяются совсем, и Рабастан ощущает, как пристально смотрят они на него сквозь декады и века. Десятки людей, что были готовы драться за то, чтобы другие – те, кого они никогда раньше не встречали, - могли жить, создавать семьи и растить детей в мире чистокровных магов и попирать сапогами их исконные права. Десятки людей, что были опорой общества и его лучшей частью - и пожертвовали здоровьем и богатством, свободой и честью, репутацией и перспективами, кинув их к ногам полукровки с ручной змеёй из древнего затухшего рода. Все они были сегодня вокруг него – нарушавшие покой и его защитники, консерваторы и бунтари, палачи и мнимые мученики – все они обретались здесь, в этом помещении, наблюдая за двумя возящимися на полу и безмолвно ожидая… чего?.. Оправданий? Правосудия? Быть может, - мелькает где-то вздорная, нелепая и отрывистая мысль, - это и есть война: борьба не с тем, кого тебе представили врагом, а с самим собой и с мертвецами, сопровождающими тебя, война, которую они всухую проиграли ещё до того как схватили оружие. И что это – странный триумф или абсолютное поражение – в том, чтобы после всех боёв, слёз и рядов могил под белоснежными венками двое, проданные, назначенные на пост или забытые, сидели на прахе, крови и костях отдавших за них свои короткие жизни – в тот же день или за пять, семь, сто лет до.
И просто разговаривали.
- Ты не знаешь, - Рабастан тихо насмешливо хмыкает и сразу расплачивается за мимолётное превосходство не особенно долгой, но острой, будто укус шершня, болью в сломанных рёбрах. – Ты – веришь, мальчик. Знаю из нас двоих только я. Чтобы уменьшить вес тела на левый локоть, он облокачивается затылком на жёсткий выступ – угол комода, низведённого до груды досок, или старого дивана, или кирпича, выпавшего из каминной кладки, так же, как и всё тут, вмиг обернувшейся рухлядью. - И я знаю, - хрипло продолжает он, - что если бы они тогда держали в руках палочки, я бы убил их обоих – слышишь? – их обоих, парень, и спал бы спокойно, потому что мы все были на общей войне, а на войне существует лишь одно правило – убивай или сам скоро сдохнешь. Он внезапно видит их со стороны – застывших на пыльном замусоренном полу в абсурдной неудобной позе с ладонями, сомкнувшимися на горле одного и сердце второго, и, скривившись, добавляет: Мы с тобой исключение, но это вопрос времени. Глаза склонившегося над ним Лонгботтома, неверящие и почти просящие в чём-то сознаться, впиваются в его, но ему больше нечего им дать – даже одну маленькую хвастливую ложь из минутной жалости к его горькому промаху, одну ложь, которая никогда ни на что не сумеет повлиять. Не ему теперь жалеть, не ему, постепенно умирающему из-за женщины, которой он не желал, - умирающему не по роковой любви и не по безрассудному порыву – по чудовищной ошибке и одинаковой фамилии, по тому, что звалось замешанными на крови узами. - Но в ту ночь я даже не... - даже не что?.. Даже не смог присутствовать, трижды за вечер выходя в занесённый притихший сад, якобы убеждаясь в отсутствии слежки, и трижды бесцельно и тупо стоя на скользком пороге и мечтая остаться там, на перепутье тропинок за границей заглушающих чар? Сейчас Рабастан уже сам отводит взгляд, гася в себе звенящие отголоски тех диких воплей и отчаянной мольбы как живое свидетельство его юношеской слабости и чужого фанатизма, не хочет каяться в них, хотя это и неважно. Важно лишь то, что
- Я был там. Но не я свёл их с ума.

Отредактировано Rabastan Lestrange (2016-01-15 20:20:59)

+1

11

С тех самых пор, как узнал, что случилось с родителями, он непрестанно думал о том, как это произошло. С ним не хотели это обсуждать – бабушка отделывалась отговорками, что он слишком молод (за категоричными интонациями явно читалось «мал»), но на лбу у неё появлялась жёсткая чёрточка, морщины как будто становились резче и глубже, а в глазах появлялось странное выражение, которое он тогда был неспособен  прочитать. Но он быстро понял, что на самом деле бабушке слишком больно слышать его вопросы, и поэтому перестал их задавать. Всё равно толку от этого было ничтожно мало. О произошедшем в ту роковую ночь было доподлинно известно лишь присутствовавшим в доме в пригороде Лондона. А они были заперты или в Азкабане, или в Мунго, и ни один не мог ничего рассказать.
Но это не мешало Невиллу думать и представлять. Когда это произошло? Было ли ещё светло или сгущались сумерки? Должно быть, уже стемнело, ведь злодеи же не любят заявляться при свете дня. Что делали родители, и как удалось захватить их врасплох? Были ли они вместе или на них напали по отдельности?
Воображение с лёгкостью подбрасывало то одну, то другую идиллическую семейную картинку. Вот мама хлопочет на кухне, готовя ужин. Она устала после смены в аврорате, и потому немного рассеянна. В соседней комнате папа возится с ним, подбрасывает в воздух, как любят делать отцы, а он заливисто смеётся. Слыша это, мама улыбается и зовёт отца ужинать… Но, обернувшись, обнаруживает на пороге не любимого мужа, а чужаков.
А может, ужин уже закончен, и они, расслабившись, сидят в обнимку на диване в гостиной, обсуждают прошедший день и строят планы на жизнь в новом мире, из которого ушла угроза… И в это время объявляются враги.
Или… За прошедшие годы он проиграл в голове множество сценариев, в конце концов приводивших к неизменному и заранее известному финалу – появление незваных гостей и сражение. В этом не было никаких сомнений. Активные члены Ордена Феникса, авроры, о которых все, кто их знал, отзывались с восхищением. Конечно же, они тут же взяли себя в руки, выхватили палочки и дорого продали свои жизни, надежды на будущее, разумы…
За прошедшее время он так много раз представлял эту картинку, что и забыл, что это всего лишь его домыслы, он был уверен, что именно так всё и случилось, и искренне полагал, что он знает.
Красиво выстроенная картинка идёт мелкими трещинками от одной-единственной фразы из уст полутрупа и от насмешки в его голосе. Откуда-то изнутри медленно поднимается утихшая было злость. Да как он смеет так говорить, как он смеет… быть правым. Невилла там не было, он – был. Он – знает. Невилл – нет. Удивляет, что он хочет об этом говорить и что у него хватает сил. Слова же вновь распаляют целую бурю эмоций.
Ярость, что так просто говорит об убийстве. Ну и пусть Невилл давно уже осознал истинность жёстко озвученного принципа. Убивай, или сдохнешь сам. Ему даже пришлось убедиться, что это так, на собственной шкуре. Но сейчас ведь речь идёт о его семье. А этот ублюдок смеет говорить о них так спокойно, глядя ему в глаза.
Неверие. Нет, не в податливую совесть того, кто напротив. В то, что всё и правда было именно так. Что картинка у него в голове была настолько ошибочной. Он склоняется ниже, заглядывает в глаза ещё глубже, будто пытаясь отыскать в них следы бесполезной лжи. Ну же, скажи, что всё было иначе. Да, чёрт побери, просто скажи что-нибудь ещё, выдай ещё один огрызок правды. Но вместо этого говорит сам.
- Если бы они держали в руках палочки, - отчётливо проговаривая каждое слово, будто ища в них защиты, - Ты бы сам давно сгнил.
Он продолжает отчаянно цепляться за веру в тех, кого никогда не знал, за сказки о благородстве и отважных героях, побеждающих негодяев просто потому, что они – добро. Вообще-то он давно осознал всю глупость этих навязываемых хорошим мальчикам истин и научился смешивать чёрную и белую краски, получая серую картинку покрытого пеплом мира. Но сейчас ведь идёт речь о его семье. И он должен цепляться за остатки этой веры, потому что больше не за что.
Сердце замирает на секунду, когда покрытые запёкшейся коркой крови губы снова шевелятся. Он ждёт новых слов, как откровения. Чем бы они ни были, они будут о ночи, которую он собирал по крупицам всю свою сознательную жизнь.
Вот значит как. И впрямь откровение. Признание. Во всем известном участии и вместе с тем непричастности. И снова эмоций слишком много. Он снова не знает, какой из них следует вырваться вперёд. Тщательно выстроенная картинка рассыпается окончательно, и боггарт разберёт, что должно прийти ей на смену, и что он должен чувствовать. Ненавидеть, что был там, но ничего не сделал? Конечно, до таких границ его наивность не доходила уже давно. Но сейчас ведь речь идёт о его семье.
Невилл чуть отстраняется, но рук с раны по-прежнему не убирает – это уже вошло в привычку, это стало единственной связью со стремительно рушащимся и перекраивающимся миром – держать в руках жизнь того, кто за это в ответе.
Невилл прикрывает глаза и пытается прислушаться к себе. Ему вдруг становится не на кого выплёскивать всю накопившуюся внутри гниль. Ему вдруг становится некому мстить. Двое давно мертвы, ещё один неизвестно где, возможно, прямо сейчас лишает ещё кого-то жизни, или гибнет сам. А последний… как он там сам сказал. Вопрос времени. К тому же он оказался причастен и непричастен одновременно. Невилл ему верит, как ни странно. Ведь зачем признавать, что убил бы, и отрицать, что свёл с ума? Тем более что это ничего не изменит. Разве что принесёт смятение в душу мальчишки, жаждущего расправы над теми, кого он себе сам назначил во враги.  Этого последнего хочется ненавидеть хотя бы за то, что лишает возможности ненавидеть.
- Это ничего не меняет, - хрипло бормочет, стараясь звучать уверенно и не показать свою растерянность. И сам слышит, что не выходит. Он не знает, почему на самом деле это меняет всё, ведь так быть не должно, и всё же…
Озадаченно смотрит в подёрнутые поволокой чужие глаза, а в ушах звучит призрачный безумный смех. Она опять его обыграла.

[AVA]http://i66.tinypic.com/2yzfyux.jpg[/AVA][SGN]http://i66.tinypic.com/1q1fm0.jpg[/SGN]

+2

12

- Возможно, - Рабастан не спорит, оставляя без внимания оскорбление, лишь едва передёргивает плечами под драной рубашкой, и то, как это звучит, напоминает о том, что они – до сих пор - на войне, незаметно, как-то исподволь приучившей так безразлично рассуждать о собственной гибели. - Или наоборот. Когда двое магов берутся за волшебные палочки, кто-то из них всегда гниёт. - Он сглатывает горечь дыма и древесной стружки и кислый привкус из недр свербящей памяти и устало глядит на сгорбившегося мальчишку. – Не веришь? Думаешь, в моей чёртовой жизни не было моментов, когда я хотел, чтобы всё закончилось тогда же? – двадцать-двадцать пять лет назад Рабастан мог распять усомнившегося в том, что Лестрейнджи бессмертны, и вот что с ним стало теперь… Ещё одна вещь, которой отравила его мясорубка, когда-то звавшаяся сражением за идеал: жалеть в алкогольном тумане, что по-прежнему вынужден жить, до тошноты отчётливо видя, что живёшь напрасно – и втайне презирать себя за эту малодушную жалость. Он отстранённо смотрит, как робкий солнечный луч вспарывает мутную, чуть набухшую синеву у края тучи и дюйм за дюймом ползёт к дыре, зияющей вместо окна, вызолотив острые щепы со слезами полироли и лака на них, копьями торчащие из голого скелета рамы. В центре палитры из всех оттенков фиолетового с мазками перламутрового и серого, вырвавшись за пределы досягаемости и слышимости, парит над долиной какая-то птица; Рабастан не в состоянии разобрать, кто это, но искренне завидует ей.
Если бы только и у него были крылья…
- Так было бы, пожалуй, лучше для всех, - он старается заставить себя заткнуться, сконцентрироваться и прекратить сентиментальничать с проклятым гриффиндорцем, но получается плохо, как будто заодно с кровью иссякло его желание соответствовать и ожиданиям окружающих. Мозг упрямо твердит, что так было бы и впрямь лучше: убив владельцев открыто, они бы успели покинуть дом до прибытия мракоборцев, или срок заключения уменьшили бы за неимением отягчающих, или небытие избавило их с Руди от доли беспомощно следить за затуханием своего рода… Сотни, тысячи «если бы», клубок развилок и троп, увлекающих фантазию – к обещанной славе ли или к безымянной могиле - и вдребезги разлетающихся о визгливое «Круцио», так же как от пары «Бомбард» разлетелось всё стекло, находившееся в пригородном коттедже. - В бою убивать легко, а вот когда остынешь… - Раба умолкает, потому что тела гораздо красноречивее фраз: руки парня лежат на его груди холодные, как лёд на тлеющих углях, не раздувая угасающую в нём жизнь заново, но и не торопясь отнять её. - Надо было и тебя сразу прирезать, - его голос угрюм, хотя по громкости похож на растерянное ворчание, а не реальную угрозу, но запястье замерло и палочка вопреки ему не впивается глубже в шею, словно вопрос тут лишь в его, рабастановом, милосердии. С размаху нарваться на те же самые грабли – а он ясно вдруг осознаёт, что они действительно точно те же и что этот – сын тех, – комично, нелепо и досадно одновременно, небо шутит жестоко и уже начинает повторяться; круг обязан замкнуться, а их история – завершиться.
В этот раз кто-то из них должен сгнить.
- Не меняет? – переспрашивает он; эта непокорность отчего-то обжигает внезапнее, чем щелчок хлыста над головами Лонгботтомов, и рождает обиду – не на орденца, хватающегося за свою веру, а на неё, за то, что сбежала, бросив их с братом расхлёбывать кашу, которую заварила. - До тебя не дошло, мальчик? Что ж, я могу рассказать подробности, - цена истины – жизнь, и боль, и шанс почувствовать солёную воду на коже, но Рабастану плевать, её грехи давят на него значительно сильнее, чем свои и чем когда-нибудь бы удалось пальцам на помятых костях. - Она хотела выяснить, куда подевался Тёмный Лорд, понимаешь? Хотела, чтоб я немного покопался в их воспоминаниях, выведал, где авроры заметили его перед исчезновением… Но они не знали ничего… Их драккловы мысли были забиты отчётами… и хоть бы один бой… Его губы искривляет судорога, и он едва сдерживается, чтобы не сплюнуть: перебродившая и окаменевшая, память о той ночи мгновенно наполняет рот желчью, оправдания тоже не добавляют сладости; он ощущает озноб, лёжа в пятнах света, и от этого страшно. - Я предостерегал… говорил ей, что это требует времени и большой тщательности, но ей было невтерпёж подождать… Она посоветовала проветриться, раз я ни на что не гожусь, понаблюдать за другими домами – и я так и делал, потому что находиться внутри было невыносимо. Молокосос, что был с нами… Его пару раз вывернуло прямо на пол. Он был настоящим идиотом, как ты. Как все мы, - взгляд, лихорадочный и блестящий, отрывается от трещин, змеящихся по побелке потолка, и бойни, разразившейся за бесчисленные десятки лиг – и лет, - и, сфокусировавшись, встречается с глазами Лонгботтома. – Я был там. Я знаю, - кто-то из них уже недавно произносил это с тем же отчаянным упорством, или то было где-то ещё, не с ними и во сне?.. – Когда старина Грюм нас взял, она смеялась… хвасталась, что сумеет вызвать этим воспоминанием Патронуса… - он спотыкается, опускаясь до глухого шёпота. – Если так неймётся ненавидеть меня – ненавидь за это.
За то, что я её не остановил.
- Ты знаешь, почему я не мог поступить иначе, ведь так? – непривычно спокойно и буднично любопытствует он – тем же тоном уместно было бы уточнить, любят ли гоблины Гринготтса свои подземные сейфы, – и, хмыкнув, кивает себе, не утруждаясь ответом. - Да-аа. Конечно, знаешь. В тебе чистая кровь. Тебя наверняка учили тому же, чему и меня. Семья священна. Это самый первый урок. Им нельзя пренебрегать. Ты можешь пожертвовать чем угодно – честью и деньгами, справедливостью, даже собственной шкурой, - но не ей. А если не учили, - Рабастан не спеша осматривает избу: чёрные провалы и углы, картины, сметённые со стен, неликвидируемую разруху и неуютное опустошение там, где ещё накануне царил мир, - и издаёт смешок, тут же резко всхрапывая от боли, - ты и сам прекрасно усвоил его.
Их обволакивает безмолвие. Одна за одной минуты и секунды тянутся, как густой сироп, и мысли, обгонявшие друг друга галопом и походя будившие в душе всё низменное, безрассудное и варварское, ворочаются, как пара неуклюжих гранитных плит. Дрожь унимается и перестаёт сотрясать всё тело, но Рабастан чувствует, что она украдкой лижет ему ступни, лениво, но неумолимо подтачивая его, как прибой, накатывающий на песчаный берег и забирающий обратно в море его крошечную часть. - Твоя очередь, парень, - тихо и хрипло окликает он, и его ладонь, скребнув по пыльным доскам пола, настойчиво смыкается на запястье зажимающей рану руки, когда Лестрейндж с усилием приказывает себе привстать. – Скажи, как она умерла. Миг – и слова облекаются в плоть, соскальзывая с языка быстрее, чем он успевает усмирить их, а в воздухе повисает не выраженное, выросшее из детской ревности и зависти, постыдное, не достойное такого как он и лишь ему единственному принадлежащее:
Скажи, что она страдала.

Отредактировано Rabastan Lestrange (2016-01-18 23:30:41)

+1

13

Делили светлое надвое,
Делились смертью, не думая,
И жизнь казалась отравленной,
Как тонкой сталью разрубленной.

Едкий ответ на его же собственное оскорбление Невилл оставляет без внимания. Они как-то незаметно проскочили этап обмена любезностями, ответ на каждую из которых – дело чести. И даже откровения врага о том, что он о чём-то в своей жизни жалеет, равно как и рассуждения о смерти и убийстве не трогают. Пусть это уже и тянет на ситуацию из ряда вон, сейчас это имеет не больше смысла и значения, чем разметавшиеся по  полу щепы, некогда бывшие добротной мебелью. Когда речь зашла о разделённом на двоих прошлом, о котором ты всегда жаждал узнать, когда каждым словом режут без ножа, расковыривая застарелую, кровоточащую и гниющую рану, даже на замечание о собственном умерщвлении не отреагируешь (ну, разве что усмехнёшься кривовато, скосив глаза на неподвижную палочку у горла). Какая разница, если за ним следует не смертельное проклятие, а то, в чём ты так отчаянно нуждался всю свою жизнь. Подробности. Пусть и из уст виновного (всё ещё отчаянно цепляешься за это определение, пусть и веришь в него всё меньше). Пусть они так похожи на оправдания, которых не ждал, не надеялся, не хотел. Главное, что это детали той проклятой ночи и что – Невилл не сомневается – это правда. Во лжи теперь нет ни смысла, ни нужды. Не в этой абсурдной нереальной ситуации, в которой они заплутали, не в безвременье между жизнью и смертью в жалкой лачуге под небом Оверстранда.
И Невилл слушает, глотает с неистовой жадностью каждое слово, с хрипом вырывающееся из посиневших разбитых губ. И призраки, отошедшие было в сторону, затаившиеся по углам, вновь приближаются, склоняясь к двоим на полу среди обломков мебели и собственных жизней. И картинки, так давно и прочно сидевшие в голове истлевают в мгновение ока, а на их место встают новые, навеянные этим тихим, перемежаемым кашлем рассказом. И картины эти столь яркие и живые, наполненные запахами и звуками, даже ощущениями, будто он и сам был там, или пробрался каким-то неведомым образом в голову того, другого.
Он видит всё тот же ухоженный дом – эту веру у него не отнять, - но в нём уже нет былого уюта, его топчут сапогами чужаки, а хозяева связаны, и их разумы открыты жадным пальцам врага, рыщущего среди их воспоминаний, выискивая нечто, ведомое только ему, отбрасывая, словно мусор, моменты чужой жизни.
Он слышит визгливое проклятие и с лёгкостью может представить адскую боль, которую испытывают скорчившиеся на полу двое. Ему довелось почувствовать Круциатус на собственной шкуре, в том числе и от руки той, что пытала его родителей. Вот только тихие спокойные слова сейчас пронизывают каждую клеточку болью ничуть не меньшей, чем от сильнейшего пыточного проклятия.
Он чувствует кислый привкус рвоты на языке – чужой ли, или это собственная подступает к горлу от живости воспоминаний-представлений?
Но главное – он вновь слышит этот, так и не смолкший окончательно, наполненный безумием заливистый смех. Хочется заткнуть уши, но руки будто намертво прикипели к чужой груди, да и не поможет, не спасёт от хохота, раздающегося с той стороны могилы.
Вопрос-оправдание застаёт врасплох. Он ещё весь в той ночи, он ещё борется с собственными демонами, а тот, другой, уже размышляет о причинах своих поступков и кровных узах. О чистой, будь она проклята, крови. Принесла ли она, развязавшая не одну войну, кому-то хоть что-то хорошее? Спасла ли она хоть кого-то от страданий, безумия и гибели? Уберегла ли хоть одну семью? Уж точно не его, не того, что напротив, и ни одну из тех, о ком он знал. Ну, так и не стоит тогда эта хвалёная чистая кровь даже кната ломаного. Лепреконского.
И разве может знать что-то о святости семьи он, выросший в руинах собственной, идеализируя тех, кого никогда не знал? Свою семью он собирал сам, и да, за неё был готов стоять горой и умереть, вот только текущая в венах жидкость и узы родства при этом играли далеко не главную роль. Если по чёртовой чистой крови судить, так они все родня.
Но Лонгботтом молчит, ведь они задели тот камень, о который спотыкались сотни ног до них, и пытаться сдвинуть его сейчас – бесполезно, да и у каждого из них есть дела поважнее. Хвататься за жизнь и пересматривать казавшиеся непоколебимыми взгляды, например.
Когда тишина вновь нарушается не им, Невилл вздрагивает от неожиданности, рывком возвращаясь в здесь и сейчас, удивлённо смотрит в затуманенные глаза напротив. Ещё больше дивится, поняв, чего от него хотят, и различив в хриплом голосе знакомые нотки нетерпения и жажду услышать… нечто. Почему-то Невиллу кажется, он знает – что. И отчего-то не возникает даже мысли отказать. Он качает головой и облизывает пересохшие губы, готовясь говорить, вспоминая. Откровенность за откровенность, значит. Ну что же, его рассказ не будет долгим. Он отлично помнит, как она умерла.
- В бою. От руки другой чистокровной, защищавшей свою семью, - нет, не так, - от руки матери, защищавшей свою дочь, - и это было главное, но, помолчав секунду, Невилл заговаривает вновь, стараясь припомнить детали. Баш на баш, - Это было в большом зале. Там творился кромешный ад. Заклинания летели во все стороны. Она швырялась смертельными, - на пытки времени не было, - в детей. Промахнулась, ну и…, - ему тогда не до зеванья по сторонам было, всё внимание отвлекала схватка с Сивым. Обернулся только на крик миссис Уизли, чтобы увидеть её искажённое ненавистью лицо и смерть той, кого мечтал убить сам, - Замолкла наконец. Прекратила смеяться, - о да, этот проклятущий хохот был с ней до самых последних секунд, когда поняла, что это всё. Тогда на смену безумной радости пришло ошеломление. Не верила до последнего, что и до неё доберутся, - Как была самоуверенной сукой, так и подохла. Слишком легко.
Горькие, наполненные сожалением и разочарованием слова, давно запрятанные глубоко внутри и стремившиеся на волю, срываются с губ помимо желания. Но почему-то он не сомневается, что с ним согласятся, несмотря на пролёгшую между ними пропасть из лет, войн и поломанных жизней. А может и вопреки ней. Он смотрит на жадно – как он сам только что – ловящего его слова человека, бывшего в роковую для его семьи ночь в их доме, не сводившего с ума его родителей, но и не помешавшего этому случиться. И отчего-то в этот момент  Невиллу Лонгботтому не удаётся его ненавидеть.

[AVA]http://i66.tinypic.com/2yzfyux.jpg[/AVA][SGN]http://i66.tinypic.com/1q1fm0.jpg[/SGN]

+1

14

Я разливаю боль без угрозы –
Выпей со мной до дна!
Что ж ты боишься, кровь или слёзы –
Это лишь сорт вина.

Отныне он знает.
Слова звучат, и ещё один паззл ложится на своё место, закрывая дыру, выщербину, выбитую в непослушной памяти в пылу боя и делавшую события 5-летней давности даже более размытыми, чем те, что пришлось пережить уже в прошлом столетии. Ещё один призрак, бесплотный, но властный отходит от него, тряхнув гривой из густых, тёмных без проседи волос, и становится историей и воспоминанием, лицом на фамильном гобелене в пустынном парадном зале покинутого поместья. Ещё одна загадка решается, ещё один вопрос, застрявший где-то на изнанке подсознания, не дающий спокойно жить и медленно разъедающий душу, обретает ответ, ещё одна правда снисходит на ещё одного человека, не понимающего толком, как с ней следует поступить. Рабастан впивается в мальчишку требовательно, ища в его глазах подтверждение, но секунды текут, и в его взгляде остаётся всё меньше вызова; там растёт растерянность, и он поводит плечами, так, словно ёжась от испытываемого недоумения. Истина обязана была быть ошеломляющей – кровавой и мрачной, режущей слух и в то же время ласкающей его, под стать тернистому пути, об окончании которого шла речь, а оказалась… обыкновенной, до нелепого прозаической, в сущности укладывающейся в два факта: погибла в бою. Рабастан прислушивается к себе, веря и не веря в это, и всполох удовлетворения – она умерла достойно, не посрамив напоследок ни чести семьи, ни своего господина, в окружении врагов, на поле сражения, смешивается с ширящимся разочарованием – она умерла легко. Он ненавидит её и гордится ею, ругается, проклинает и втайне уважает её, презирает слепое и фанатичное служение тому, кто стал причиной краха их мира, и восхищается верностью, не позволившей сдаться там, где отступили прочие. Все, включая Руди. Включая его. Покойница, утратившая даже могилу, растворившаяся где-то там, в дыму и пыли, между трупов и тех, кто пытался отомстить за них, она продолжает быть живее их всех, уцелевших, выкарабкавшихся, но с тех пор обречённых скитаться по земле, выискивая и не находя неприятеля, с которым сошлись в тот год. Не чересчур ли иронично, что и стоя сам одной ногой в разбитом гробу, он принуждён говорить о ней? С сомнением спрашивает он себя, могла ли её судьба и в парне-гриффиндорце все эти годы будить такие же спутанные, противоречивые и растравляющие чувства.
- В бою, - повторяет Рабастан с расстановкой, будто бы пробуя фразу на вкус. Главное сказано, но правда почему-то не приносит умиротворения и глубоко внутри по-прежнему саднит это ощущение какой-то необъяснимой незавершённости. - От руки другой чистокровной. Обо мне наверняка напишут так же? – он невесело усмехается в окровавленную бороду, не рассчитывая всерьёз на то, что мальчишка отзовётся, а уж менее всего – на то, что тому небезразлична участь кого-то из Пожирателей Смерти из Ближнего Круга. Это почти абсурдно: чем больше Рабастан в жизни стремился хоть как-то отгородиться, отмежеваться от чужачки, приведённой в их род непреклонной волей отца, тем сильнее обстоятельства и война сплачивали их вопреки желанию и здравому смыслу. Один дом, один хозяин, безжалостный в равной степени к своим оппонентам и к преданнейшим соратникам, одни задания, сводящие бок о бок в кишащих крысами и червями трущобах и в хаосе битвы… вот сегодня – один некролог и уничтоженное наследие. Рабастан облокачивается на лопатки, уперевшись ими и ноющим затылком в шершавые доски стен, не торопясь выпускает руку парня из пальцев – так, точно удивляясь, что они вообще соприкоснулись, - и молчит, прежде чем хрипло добавить: - Видишь, - солнечный луч падает наискосок на лоб и губы, освещая запёкшуюся на них кровь, - семья – это наша суть. Как я и говорил, верно? Ради семьи можно всё. Даже убить Беллатрису, мать её, - кашель, - Лестрейндж. Нам не дано выбирать семью, мы можем лишь защищать её.

- Ты её ненавидишь? – интересуется он спустя минуту или две, когда утихает стук в висках, родившийся от неосторожного шевеления, и перестаёт рябить в уставших глазах. – Ту женщину, которая её убила? Отняла у тебя возможность поквитаться. Из-под тяжёлых полуприкрытых век Рабастан всматривается в мальчишку оценивающе, без скрытой издёвки, на одно мгновение почувствовав, что и сам способен познать те эмоции, которые его тогда обуревали. – Тебе стыдно за то, что ты не можешь ей этого простить? Вздох даётся с некоторым трудом: бок горит, равномерно и болезненно пульсируя под плотно прижатыми к нему уже не дрожащими ладонями, и воздух царапает ему закопчённые лёгкие, даже когда проникает в них крошечными глотками. – Не горюй о том, что не расправился с ней сам, - он глядит отстранённо, куда-то мимо сидящего Лонгботтома, мимо обломков мебели и осколков посуды, за провал, зияющий в фасаде сторожки, в давно минувшие дни. – Не спеши превращаться в убийцу. Он морщится от боли. - Ваши так часто наказывали мне держаться подальше от боёв, что я был готов прикончить кого угодно, лишь бы доказать, что я чего-то стою… Дамблдор, Скримджер, Грюм… - имена выстраиваются в ряд, такие же мёртвые, как их упёртые обладатели, - это было сто лет назад, когда я был в Министерстве стирателем. Я тогда думал, что они просто считают меня юнцом… недоросшим до того, чтобы участвовать в настоящих операциях… что они не хотят делиться со мной своей славой… - он тихо ухмыляется, высмеивая свою молодость и всё-таки тоскуя по ней.

- Урок, который я не выучил.

Отредактировано Rabastan Lestrange (2016-08-02 11:57:08)

+1

15

На сапогах твердеет грязь,
И как последним быть из нас?
И тянет черепицы скрип
Из горла медный хрип

Призраки двинулись по кругу. Они поменялись местами. Теперь его черёд вглядываться в чужие глаза, затянутые поволокой боли и воспоминаний, отыскивать за ними метущиеся эмоции, такие знакомые, такие непозволительно похожие на свои собственные. И рад бы посмотреть куда-то ещё, рад бы не узнавать, да уже не получается. Будто в этом перекрестье взглядов таится нечто бесконечно важное. Здравый рассудок, смысл существования, само мироздание, не изменяющее своим привычкам шутить зло и невесело. Но есть, надо признать, своя ирония в том, что столько лет, будучи по разные стороны, они жаждали смерти одной и той же женщины. И оба разочарованы в том, как легко эта смерть ей далась – Невилл отчётливо слышит это разочарование в коротко повторённом за ним «в бою» и только глухо хмыкает. Что поделать, справедливость редкий гость на полях сражений, им обоим это отлично известно.
Бровь дёргается в ответ на чужую усмешку. О нём? Напишут? Приятно даже, что кому-то хватает уверенности и заносчивости думать, что будет кому писать и кому читать. Что кто-то вспомнит зачем-нибудь имена заблудившихся между двумя войнами. Почему-то не возникает мысль, что это от него бы зависело, что напишут о произошедшем в этой сторожке, где-то между тогда и сейчас, между здесь и множеством разных там. То ли не смог примерить на себя личину выжившего, то ли мысль разбилась вдребезги от звука наконец произнесённого вслух имени той, о которой было сказано так много, той, что вмешалась в их судьбы и походя тесно переплела их против их воли, не желая того сама. Имя это отдаётся гулом в ушах, горчит пеплом, а от слов про семью занимается жарким пламенем потухшая было злость.
- Ошибаешься, - вырывается громким шёпотом сквозь стиснутые зубы, - семью можно выбрать, - не у всех, стоявших с ним плечом к плечу, палочка с палочке, были искалеченные войной семьи, но всех он мог бы назвать родными и не сомневался, что услышал бы то же в ответ, - а защищать нужно  ту семью, что этого достойна, - кто-то дал слово хорошему мальчику-идеалисту, которого он считал давно мёртвым? Да, возможно, он не вполне честен даже с самим собой, но уж точно не защищать того, кого называешь семьёй и при этом желаешь ему умереть в страданиях.

Мир затихает ненадолго. Слышен лишь смех на задворках сознания, хриплое дыхание цепляющегося за жизнь человека да стук его сердца – громче, чем собственного, ведь оно отдаётся в ладони, всё ещё отчего-то лежащие на чужой груди. А ведь он наверняка отведёт палочку от горла раньше, чем слова проклятья сорвутся с мертвенно-бледных губ. Но не отводит, неизвестно почему – не из страха уж точно.
Раздающиеся после недолгого молчания спокойные слова будят только решившую отступить ненависть к человеку напротив. Вроде не пытаясь ужалить, он тупым ножом ковыряет в старой гнойной ране, неаккуратно выколупывая притаившуюся в глубине гниль. Наружу лезут боль и отчаяние, и гнев, и недоумение Молли от порой устремлённого на неё взгляда знакомого добродушного парня, и ночные кошмары об убийстве, которого не было, и стыд, и страх от того, как хорошо это всё понимает полутруп напротив. Как точно он подбирает слова к тому, что сам никогда не посмел бы озвучить.
Нравоучения, неизвестно к кому из них обращённые, льются глухим аккомпанементом к собственной злости напополам с отчаянием, он их почти не слышит, но губы машинально кривятся в горькой усмешке, а глаза щиплет пепел воспоминаний и обратившейся в рухлядь мебели.
- Поздно, - хрипит, чуть отодвигаясь, проводя по лицу ладонью, пачкаясь чужой кровью и не замечая этого, - слишком поздно для уроков, - да и он никогда не был прилежным учеником. Зато убийцей стал давно, и даже спасая жизни, едва ли не еженощно убивал ту, что сводила его с ума. Это было по-настоящему, хоть и происходило лишь в его голове. Он получал от этого удовольствие, а значит, был убийцей в большей мере, чем когда ненароком лишал жизни в бою, защищая свою собственную или тех, кто был ему дорог, - для всего поздно, - выдыхает, только сейчас понимая, что, пошевелившись, нарушил отданный целую вечность назад приказ. Смотрит с каким-то отчаянным упрямством пополам с усталостью.
[AVA]http://i66.tinypic.com/2yzfyux.jpg[/AVA][SGN]http://i66.tinypic.com/1q1fm0.jpg[/SGN]

0


Вы здесь » Semper fidelis » Альтернатива » Под небом Оверстранда


Рейтинг форумов | Создать форум бесплатно © 2007–2017 «QuadroSystems» LLC